Любя и радуясь

«Бумаги ра?нящая паперть…»

Бумаги ра?нящая паперть:

Который круг ада – не помню…

Звук вязнет… Шёпот цвета паутины…

И мир становится тонким, как нежная плёнка,

Послушная нажатью пальцев…

«Укрой меня дождливой передышкой сада…»

Укрой меня дождливой передышкой сада,

вдруг вспомнившимся сном —

полустёртым,

прорисованным заново

на развилке тебя и мира,

где вплетённое в слёзы небо

рвётся в лёгкие

загнанным зайцем…

где костёр мой нацелен в август

и соцветье усталостей рядом —

отражённое

друг в друге —

до бесконечности,

гаснущее —

тернием,

музыкой,

пульсом кузнечиков…

Забери мою уставшую часть памяти —

изнеженную болью,

сотканную

из истерик…

Ведь ты знаешь, как не захлебнуться покоем…

«Всё это так трогательно…»

Всё это так трогательно:

взводить курком клёкот строчек —

протяжный, пропахший кофе

и пугливостью города, вжавшегося в тягучий вечер

ещё одного не отданного пока что лета;

заботливо их чистить, сдирать коррозию

бесчисленных лакун и поправок,

пытаться свернуться и сиять в каждой букве,

комкая дни,

черновики,

или просто – не пугать жизни,

притаившейся за углом разнежившейся кошкой

(или Бог ещё знает кем разнежившимся).

С тем, чтобы потом, может быть,

открыть маленькое кладбище слов,

действующее вечерами,

с разными типами погребения —

вплоть до кремации…

…Но хоронить слова и отправлять письма огненной почтой —

не одно и тоже!

(«Ах, где ты мой милый Августин, Августин, Августин?.

А может – обжечься всем этим

по-детски больно, словно ободрать коленку —

так, что начинает не хватать

доброй мамы, утирающей слёзки в углах глаз

после того, как отшлёпать,

т. е. зацепить своей неприкрытой реальностью взрослого.

(Ещё ангел сказал: «Не добивайте павших!..