Любя и радуясь

уставших ангелов

созывать кормиться

– с груди (не с ладони)

(иль – грудью?)

внутри томных сумерек

– под клубничные (может быть!) отзвуки

ангела плоти – теплейшего, нежного!

О! (или А!)

но – неважно… —

успеть отогреться б

(душой, а не телом)

к Господним садам

улетая

под музыку

– шелеста вечерних страниц

– уютного чая

– свечей ещё не погасших

– глинтвейна

– сгустившегося шёпота внутри поцелуев,

взращивая цветки оргазмов

долгожданного

ангела плоти

(или – не только?)

рядом…

вот так! —

словно бы быть всегда,

хотя и не родиться… (родиться ль?)

(неважно…)

словно бы надеяться,

– что все поэты спасены заранее

(но – не от этого мира!),

– что скоро весна,

и трепещущий запах её уже рядом,

– что все любови погибшие

состоялися в той, что имею.

(и «Ах!» бормотать без сарказма,

а – вновь от души, как умею.

вот так!..

(а впрочем – неважно…)

«Я помнил твои небеса…»

я помнил твои небеса

твои полукружья и формы

крылья бабочек на ветру

и признанья

крылья бабочек живым конфетти

незримого бала

побег в твои впадинки

и улыбку

словно солнце взахлёб

на закате у моря

и любовь

как нектар и игру

словно нежность

у сердца и губ

растворяясь в тебе

и во времени на бегу

мы проносимся

вместе

следами влюблённого бога

«То, что не сбылось…»

То, что не сбы?лось…

С той, что не сбы?лось…

То, что не выкричалось,

Не взорвалось…

Оно не исчезло,

Оно – возродилось,

Но мы – другие,

И время

От памяти оторвалось…

И времени много,

Но со знаком «минус»!

И страсти – бездна,

Но мы уж не те…

И ты успокоишь:

«Я тебя не любила!»

И я отвечу:

«Уходим в метель!»

И я отвечу:

«Милая, Боже!

Побудь со мной рядом —

Лишь час или век!.

Нет, нет! Не касайся!..

Лишь сон или вечер!..

Лишь сон или вечер!..

А дальше – хоть снег!»

«И вот, наконец, вспоминая себя, я вернулся к себе… Я вернулся к тебе…»

И вот, наконец, вспоминая себя, я вернулся к себе… Я вернулся к тебе,

Мой любимый, мой внутренний Тиль Уленшпигель… Да, я – дурак, я похож на тебя!..