Индульгенции

Сейчас, поздней ночью, в самолете до Пулково, ощущая ускорение и с наслаждением слушая рев турбин, я понимаю…

Юля

…и когда он вышел на балкон, я не стала вскакивать, а просто открыла глаза и прошептала.

– Знаешь, мне впервые за последние месяцы не больно.

Но он не услышал. Точнее – он услышал что-то невнятное, обернулся ко мне, но не увидел даже, что мои глаза открыты. А я испугалась того, что сказала, и прикинулась спящей. Я не понимала, что это значит тогда. Просто мне казалось, что воспоминания о периоде нашего разрыва сожгут меня заживо и развеют прах по миру, что боли сильнее этой не будет.

Черта с два я была права. Все то, что мне казалось сугубо духовным, материализовалось. И дней, когда не больно, больше нет. Такая вот ирония судьбы.

Подходя к машине с большим бумажным пакетом, я ощущаю головокружение такой силы, что мне нужно срочно остановиться, иначе я потеряю ориентацию в пространстве и могу упасть. Причем, уже не теряя сознания. Со временем ко всему привыкаешь.

Но лишние ссадины ни к чему.

Мимо меня проходит молодая девушка в потрепанной фиолетовой куртке. Кажется, ей не большое двадцати трех, и с ней ребенок лет пяти-шести, и когда взгляд раскосых глаз девушки останавливается на мне больше, чем на секунду, я ощущаю дикую, животную тревогу, и меня заполняет страх. Страх от осознания того, что я никогда так не буду идти со своим ребенком по улице и не увижу такой же потерянной души и не пройду мимо, и это значит, что…

Соня      

…новая история на старый лад, конечно.

Ведь он почему-то не вернулся сразу после последних переговоров. Хотя обещал, что не будет задерживаться и привезет мне какой-то сюрприз. От Москвы час лету. Десять минут на багаж. Двадцать минут на дорогу до дома… Хорошо, тридцать. Я знаю, для него ничего не стоит за пару часов вернуться откуда угодно, если он захочет. Он был таким – готовым на все, волевым, сильным, нежным, – в то время, когда мы познакомились. А сейчас все это пропадает. И я гасну вместе с чувством близости к нему. Я хочу поговорить с ним, как только он вернется. Я обязательно сделаю это.

– Мама, ты плачешь?

Меня пробивает электрический заряд, и я машинально провожу по лицу ладонями. Настя стоит в дверном проеме, держась за косяк, и свободной рукой теребит край пижамы.

– Нет, что ты, Настюша. Просто лук резала, вот глазки и слезятся.

– До сих пор? – с недоверием спрашивает моя дочь.

– Так бывает. Иногда.