Переезд на юг

Который живёт к тому же на Котова. Который слушает да ест.

Вот и отстань от них, уже злился Табашников. И от дочери, и от слесаря. Перекинулся на другой бок.

Потом, как цезуры, прерывающие потоки слов, изредка слышалось из комнаты: «Ты не спишь, Женя?» И Агеев снова говорил.

Несмотря на бубню из тёмной комнаты, Табашников уже засыпал. Во сне ли, наяву видел испанскую рыжую королеву в буклях. Стеклянную, переливающуюся в рыжем свете. Богато живут, ещё раз прошептал и отклячил губы.

3

Табашников опять таращится в гофрированный соседский забор.

С повялым вьюном и стиральными досками крыши над ним. Сегодня труба из нержавейки дымит. Сегодня, наверное, банно-прачечный у соседей.

Если привстать – опять обнаружишь двигающиеся женские головы. И молодые относительно, и не очень. Но и только. Гордую голову жиголо, его усики в ниточку уже не увидишь. Недавно был изгнан с позором. Кого он любил, кого обирал – теперь не узнаешь: женщины гнали его вдоль забора все. И молодые и старые. Он даже не успел крикнуть Табашникову «привет, старичелло».

Жаль. С ним было веселей.

Табашников уставился в экран. В пустой белый файл. В котором за утро не нашлёпал ни строчки. В родном городе всё же лучше шло. Редко какие дни были пустыми. Вспомнилось сразу лито. Как собирались по средам и субботам. В детской библиотеке на набережной Иртыша. Сидели за стеклом первого этажа девятиэтажки, как в придавленном аквариуме. Поэтессы и прозаики. Альбина Жулина захлёбывалась стишатами как горлинка. Ей дружно аплодировали.

Бородатый Чуваткин, который был круглый год в штормовке, свои рассказы не читал – рассказывал. Как бывалый геолог молодым туристам у костра. Держа ненужные листы в руке на отлёте. Помимо мужественного постоянного Николая, добывающего то золото, то алмазы, в его рассказах всегда возникали дикие животные: медведи, росомахи и даже тигры. С которыми Николай всё время сталкивался на таёжной тропе. Притом нос к носу. Когда убегать было поздно. А у Николая только молоток в руке. Для оббивки пород. Чтобы добраться до минерала… Агеев скептично почёсывал мизинцем лысину. Но поэтессы Чуваткина наперебой хвалили.

Потом обязательно пили чай. Как после гулянки весело выкатывались к парапету набережной, к вечернему закату.

Рыбаки удилищами доставали небо, но вынимали из реки почему-то только мелкую рыбёшку. От заката к опущенным лицам кружковцев прибегали по воде большие вспыхивающие ежи. Хорошее было время.

Вздохнув, Табашников выключал компьютер.