Система

Ты понимаешь, что в нем точно есть рыба, но у тебя нет с собой удочки, ведь ты не собирался рыбачить. Можно уйти с чувством, что упускаешь что-то важное, можно хотя бы искупаться, а можно подумать, как сделать так, чтобы это озеро поделилось с тобой своей рыбой.

3 марта 1994 г.

– Это твоя койка. – Мичман тычет пальцем на аккуратно застеленную кровать, возле окна. – Переоденешь пижаму, а форму сдашь мне. – Он суёт в руки Киру синий тряпичный сверток и выходит из палаты.

Кир переодевается в коричневую с синей оторочкой пижаму и попутно осматривает палату.

Она небольшая, всего на десять коек, большинство из которых пустует, так как лазарет и его персонал в виде Мичмана, не рассчитан на лечение серьезных болезней. А с несерьезными сюда попасть очень сложно. Лазарет, это скорее , место отдыха блатных курсантов и дедов, которые каким то образом внушают Мичману необходимость своей госпитализации.

Кир оказался здесь только потому, что Мичмана попросил об этом Габриэль, который испугался огласки случая с иголкой.

Сама по себе ситуация выглядит забавно, но то как повёл себя в ней капитан может вызвать много вопросов.

– Пусть полежит у тебя пару дней, чтобы вопросов лишних не было, – уговаривал он Мичмана, во время фуршета, состоящего из разведённого спирта и организованного в честь чудесного воскрешения Кира. Самому виновнику торжества в просьбе налить сто грамм вежливо отказали, сказав «обойдёшься».

– А ты об этом случае забудь, так для тебя же лучше будет.

 – Сказал Киру Габриэль. – Скажешь всем, что у тебя понос или ещё что, в общем, Миша сам что-нибудь придумает.

Так Кир стал обладателем счастливой возможности провести два дня в тишине и покое.

В палате находится всего три человека. Сначала Кир обращает внимание на двух курсантов, кровати которых расположены рядом. Губастый розовощёкий толстяк играет на гитаре. Бабьим переливающимся, как у Людмилы Зыкиной голосом, не соответствующим его телосложению толстяк выводит:

«Я на тебе-е-е как на войне-е-е

А на войн-е-е как на тебе-е,

Но я устал, закончен бо-ой,

Беру портве-ейн, иду домо-ой…»

Он поёт вроде бы мелодично, но совершенно мимо нот оригинала.

Его бездарное мычание усиливает не менее бездарный аккомпонимент. Он так лупит по струнам, словно проверяет их на прочность.

Прыщавый худой товарищ с видом искушенного ценителя, подперев подбородок кулаком, слушает этот кошмар.