Пасквиль для Пушкина А. С.

– Зря треплешь себя, шут с ним, с этим кавалергардом-выскочкой, – Жуковский не обратил внимания на Крылова, – кто теперь разберет, кто из нас рогоносец?!

Жуковский имел в виду всем известную историю обер-егермейстера Д. Л. Нарышкина. Его жена была, по слухам света, любовницей Александра I, потому что точно не доказано. Жуковский всегда опирался на слухи, что касались царского тайного переплетения неимоверностью домыслов от забав до сплетен. Однако он старался с осторожностью поднимать этот вопрос при гении, дабы не усилить его скорбь, ему не хотелось удручать негодование поэта.

Ему казалась неприятной эта тема, что было уже каким-то эквивалентом нормы и действительной несправедливости и началом всего последнего отождествления. Пушкин после его слов, казалось, рассвирепел. Василий Андреевич тут же предпринял попытку его успокоить.

– К черту эту публицистику! – сказал литературный критик, имея в виду патент на звание рогоносца, полученный по почте Пушкиным в ноябре прошлого года.

Заметив, что Пушкин успокоился. Он был в своем повседневном фраке. В состоянии раздумья Александр Сергеевич перед принятием своих решений складывал руки на груди, но сейчас он потирал большим и указательным пальцами. Жуковский, зная друга, понял, что Пушкин что-то решает предпринять и очень замысловатое.

– Нет, – произнес Пушкин.

Василий Андреевич потянулся к баронину, как слова Пушкина оборвали его движение.

– Только дуэль! – произнес поэт.

Таких слов он от критика и теоретика литературы никак не ожидал.

– Позволь, батюшка, – Василий Андреевич чувствовал свою вину, что возбудил в поэте агрессию, и тут же стал придумывать идеи отогнать от Пушкина противные мысли, впрочем, он также, к своему сожалению, знал и то, что все убеждения Пушкина равны нулю. Жуковский утешать не умел. Его последней надеждой в деле затухания пожара был Крылов, он обронил на него быстрый взгляд. Но тот был упоен какими-то своими мыслями.

– Стоит ли волноваться, Александр Сергеевич, дорогой, – Жуковский заметил за собой, что Пушкин в своем негодовании от критики своей личности стал более дорог ему, он ощущал, что теряет поэта.

Раздайтесь вакхальны приливы!

Полнее стакан наливай!

Ты, Солнце святое, гори!

Пусть эта лампада бледнеет,

При ясном восходе зари! —

прочитал Пушкин из своих сочинений, но Крылов и Жуковский заметили, что пиитика здесь была нарушена.