В поисках своего ковчега

Лежа на скамье, он смотрел через приоткрытую дверь лачуги на клонившееся к закату солнце и размышлял о том, было ли происшедшее с ним наказанием или испытанием божьим. И так славно было любоваться ярким маревом золотисто-красного заката, повисшим над грузными каменистыми великанами. А солнце все больше и больше опускалось за зубчатую линию гор, оставляя за собой в небе нежно-пурпурный след, и по мере того, как исчезали его последние лучи, древние исполины становились все могущественнее и величественнее, излучая холод времени.

Старик Арам пригнал с пастбища своих овец и теперь возился возле печи, готовя чечевичную похлебку.

– Отче, все вот хочу тебя спросить, – заговорил старик, – а Бог един?

– Един, конечно.

– И для христиан, и для магометан?

– Един. Всякий сын человеческий, кто бы он ни был, есть сын божий.

– Так почему ж они бьются меж собой, если Бог-то един?

– Вся беда в том, что каждый разумеет Его по-своему. И нет ни единой правды, ни единой веры. Вот ежели все освободятся от пут своего тщеславия и поставят над собой властелином не свою религию, а своего любящего Отца, тогда и прекратится всякая вражда.

– Да как так может статься, что и магометанин и христианин одному Господу молиться будут?

– Может, отец, может. Когда-нибудь так и будет.

Монах закрыл глаза и в его воображении снова возник спасительный ковчег. Он представлял себе, как все – и христиане, и мусульмане, и язычники увидят священный корабль, и примут в своем сердце единого Бога – правителя всех миров и народов.

Вот его дело, его путь, к которому призывает его Господь! Эти мысли встревожили Вахака, и он подумал о том, что теперь, когда болезнь отступила, негоже находиться в постели.

– Отец, а где мое одеяние? Пора мне подниматься.

– Да слаб ты еще, – старик посмотрел на него с отцовской нежностью, – вылежаться бы тебе хоть пару деньков.

– Грех без дела-то залеживаться.

Старик подошел к своему сундуку, порылся в нем и извлек оттуда рубаху из серого полотна и грубошерстные синие шаровары.

Постоял, подумал и достал еще овчинную безрукавку и войлочную шапку, когда-то принадлежавшую его Сако.

– На-ка надень вот это, а те лохмотья, что на тебе были, я сжег, – сказал старик, – никуда уже не годились. Да так оно и лучше будет. Спрашивали тебя, пока ты хворал.

– Кто спрашивал? – Насторожился монах.

– Так, наверное, ваши же, монастырские. Только я им ничего не сказал.

– Спасибо тебе, старик, что не выдал меня.