Зачем?

Пять, десять, двадцать минут – какая разница. Он не молчал. Он молча страдал. В воспоминаниях, в гневе, в боли, в тоске, в безнадежности.

– Понимаешь, остались одни мальчики.

– А ты? А твои сокурсники по университету?

– Да, что ты! Их по пальцам можно было посчитать. Но были еще и те, кто уехал в эвакуацию, кто остался в оккупации, те, кто руководил этим позором. Да, да, позором. Я говорю о тех, кто до войны, во время войны и после нее говорил и говорит: вы всегда и во всем будете зависеть от нас.

– Каким позором?

– Победой.

– Ну, и словечко ты подобрал.

– Дело, доченька, не в слове. Если путь к победе устлан миллионами трупов, рекой крови, неизвестно какой длины и ширины, то разве это дорога победы? Зачем нужны были трупы детей и женщин? Чью победу эти курганы из мертвецов приближали? Нашу? Фашистов? А если бы они остались живы? Тогда бы наша страна не победила? Зачем был нужен парализующий ужас? Чем он коснулся наших руководителей?

– Па, но в войнах вообще всегда погибает много мирных жителей.

– Я помню крик матери, потерявшей на войне сына. Я помню, что кричала эта обезумевшая женщина.

– Что?

– Она кричала правду.

– Какую?

– Ужасную. Для чего простые женщины рожают сыновей: для войны и работы. Мясо для войны и рабов для работы. Она кричала, она призывала всех женщин Земли не рожать сыновей, чтобы не бросать в пожар войны.

– Она так и кричала?

– Так и кричала: не рожайте детей!

…………………………………………………..

Л.

Москва, 17.03.1942 г.

Л.С. Бержанский, апрель 1975 г.

Прошло так много лет после моего путешествия по Польше. Но до сих пор в душе ужас Освенцима. Перед глазами огромные витрины: в одной – волосы, в другой – очки, в третьей – детская обувь. ЗАЧЕМ? Для чего это делалось? Зачем собиралось? Где можно использовать поломанные очки и стоптанную обувь? Почему не уничтожали вместе с несчастными? Что этим людям доставляло в жизни удовольствие? Чему они радовались? Какой представляли свою дальнейшую жизнь? Хотели ли они детей? Какой представляли их будущую жизнь? Говорят, есть психология убийцы.

Помню фотографии тех, кто работал там. Меня потрясло лицо Эльзы Кох. Я никогда не видела таких лиц. У нее нет возраста, у нее нет выражения лица. Нет ни красоты, ни отвращения. Ни-че-го. Но главное – глаза: их нет.