Бог, которого люблю

В конце концов, выдавливаю признание. Милка тут же исчезает из моей жизни. Мы даже стараемся избегать друг друга.

До поры до времени живет маленький человечек, ни о чем не задумываясь. Период такого счастливого неведения, наверно, и есть детство. Когда же оно кончается?

Нет, для меня детство, может быть, и не кончилось после того случая. Оно оставалось таким же беззаботным, да только в подсознании появилась бесконтрольная кнопка. Порой она нажималась сама собой, и я погружался в порочные мечты. Когда взрослые в моем присутствии касались в разговоре той самой, запретной для детей темы, чувствовал, как предательски краснею.

Начало весны 1953 года. Старенький дребезжащий репродуктор-тарелка объявил о смерти Сталина. Сестра – а ей к тому времени было 16 лет – поехала на его похороны, вернулась без обуви: потеряла в давке. У меня же смерть Сталина не только не вызвала каких-либо чувств, но даже не пробудила детского любопытства. В школу еще не ходил, а дома о нём почему-то не говорили.

Вот о евреях, на которых в те годы развернулось ужасное гонение, говорили много.

Жили мы в Лосиноостровском – городке в нескольких километрах от Москвы. До войны он занимал одно и первых мест в Подмосковье по плотности проживания евреев. Почему-то я очень боялся оказаться этим самым евреем. Даже несколько раз пытал родителей: «А мы не евреи»?

Помню даже такой случай. Как-то раз спросил отца:

– Пап, а когда мы купим телевизор?

– Телевизоры покупают только евреи, – ответил отец.

Я понял это так, что у евреев много денег.

Вскоре после этого разговора к нам зашёл приятель отца. Я точно знал, что он был евреем. И когда они при мне разговаривали, отец сказал: «Скоро мы тоже купим телевизор».

Я стоял рядом с отцом, тут же потянул его за рукав и спросил: «А мы, что – тоже евреи?»

Нет, мои родители не были евреями, для них нашли другие ярлыки – «бывшие» и «лишенцы».

Мой дедушка со стороны мамы, Мартын Кондратьевич, до 17 года служил в жандармерии.

За это его и всю семью лишили гражданских прав. Его жена, моя бабушка была литовка. Чтобы как-то прокормить троих детишек, среди которых была и мама, бабушка ходила по вагонам пригородных поездов, меняла всякие вещи на еду или попросту просила милостыню. Мама с девяти лет уже работала – стегала одеяла.

Моя бабушка со стороны отца – немка, жила в Германии. В начале века приехала навестить родственников в Польшу, которая входила тогда в состав России.