Три венца

– Безденежно – пссь! Выгодное дело, гешефт! – не утерпел ввернуть тут свое слово хозяин корчмы, чутко прислушивавшийся из-за стойки к беседе гостей и понимавший, видно, также по-русски. – А мы-то не то слышали…

– Что же ты, братец, слышал? – через плечо спросил Биркин.

– Слышали… Да вы что, добродию, господин честной: купец торговый тоже будете?

– Купец, да.

– Хе-хе! Ловкие вы люди, уй, ловкие, умелые! Купец нахмурился.

– Слышали мы, что вы с тех царских магазинов хлеб за гроши покупали, а бедным людям за карбованцы продавали.

Ото процент, ото гешефт!

Биркина передернуло.

– Молчи, собака! – с сердцем произнес он. – Собака есть, да палки нет.

– Да статочное ли дело, Степан Маркыч? – воскликнул Михайло. – Одни православные на счет других корыстуются, когда надо всеми смерть висит!

– Э, милый человек! Двух смертей не бывать, а одной не миновать. Ты вот сам поразмысли: что такое тысяча, другая четвертей хлеба на все царство московское? Ведь это, почитай, на душу чуть не по зернышку придется.

А куплей-продажей торг стоит: перекупить, перепродать – ан в карман-то, глядь, лишний рубль и перепал.

– А каждый рубль души христианской стоит!

– Кому на роду написано помереть, тому все одно не жить. Дело житейское! А царю Борису Феодоровичу все же щедрота его на том свете зачтется. Воистину сдержал он, памятует слово, что дал всенародно при выборе на царство! «Бог свидетель, – обещал он, – что никто в моем царстве не будет нищ и наг!» И, тряся верх своей рубахи, примолвил: «сию последнюю разделю с народом».

И, по сказанному, как по писанному, сирым и вдовым заступник, нищей братии щедрый податель; никого, самих мертвых не забывает: по улицам тела их подбирать велит, обмывать да одевать в чистые рубахи, обувать в красные коты, а там со всем почетом в скудельницах хоронить.

Молодого дикаря практическая философия торгового человека не совсем, казалось, еще убедила.

– Народ теперь, значит, меньше ропщет? – спросил он.

– Меньше ли, больше ли – где весы возьмешь взвесить? – осторожно отозвался Биркин.

– Так жить-то на Руси не легче прежнего?

– Не легко, милый человек, не легко.

– И Годунова все клянут?

– Есть и такие, что не одобряют, очень не одобряют.