Аспазия

Быть выбранным архонтом, конечно, большая честь – его личность считается почти священной, но горе ему, если по окончании срока его избрания мы не совсем довольны: мы присуждаем его – угадай к чему? – поставить статую в человеческий рост из чистого золота в Дельфы.

– Статую из чистого золота в человеческий рост! – с удивлением вскричал сикиониец, – но никто не в состоянии заплатить за нечто подобное…

– Вот потому-то мы и приговариваем их к этому, государственный должник, не имеющий возможности расплатиться, по нашим законам лишается прав гражданства, поэтому такой архонт на всю жизнь лишается чести и это вполне справедливо: если прежде он пользовался большой честью, то должен снести и большой позор.

В это время был спущен флаг, извещавший афинян с вершины Пникса о предстоящем народном собрании. Это означало, что собрание открыто.

В эту минуту раздался призыв глашатая к тишине и шум голосов мгновенно смолк.

Сикиониец остался на том месте, где разговаривал с продавцом лент и принялся рассматривать, насколько позволяло расстояние, людей, которые сидели на скамьях.

Место, где он стоял, было немного приподнято, так что он мог смотреть через головы толпы. Он видел, как после принесения жертв богам, окропления их кровью всех скамеек и торжественного обращения глашатая к богам, поднялся один из пританов и зачитал какую-то бумагу, в которой без сомнения заключались предложения стратега Перикла. Затем на подмостки стали подниматься ораторы, которые хотели выступить против внесенных предложений. По старому обычаю, обращаясь к народу, они надевали на голову миртовый венок.

Народ то слушал их не переводя дыхание, то кричал и шумел. Простые граждане то и дело грозили аристократам. Порой вся масса народа выражала громкое одобрение, а аристократы молчали, или ворчали сердито, в другой раз наоборот, на лицах аристократов выражалось удовольствие, народ же громко негодовал.

Так продолжалось несколько часов, наконец, сикиониец увидел стратега Перикла, который уже ранее обращался к народу, и теперь снова вступил на ораторские подмостки.

В собрании водворилось глубокое молчание.

Спокойно и с достоинством возвышалась над афинянами фигура человека, которого они звали «олимпийцем». До сикионийца доносились только звуки голоса и все-таки он, не разбирая слов, слушал его, как очарованный. Этот голос ласкал, словно мягкий западный ветерок и в тоже время был тверд и силен.