Враг рода человеческого

Околоточный к нам заходит и всё не иначе, как «Лександр Петрович» да «Лександр Петрович»! Домишко я насмотрел и уже подумываю, как бы купить, чтоб своё, значит, всё было – и дворик, и огородина, и птица, и сарай, и цветочки. – Жена цветочки любила. – Зачастили мы и в цирк. Что вечер, то и в цирк, и в цирк. Вот раз сидим мы с женою и смотрим, как барышня в коротенькой этакой юбочке сквозь обручи прыгает с лошади на лошадь, аж глядь – приходит и садится возле нас на пустое место господин, нельзя сказать, чтобы старый, а скорее молодой.

Да противный! Лысый, без бровей, нос точно ножом перебит, губы мокрые, и всё плюёт. Сел и в лорнетку на жену посмотрел, а потом за руку её взял и говорит: «Здравствуйте!» Сейчас с Параскевией ровно как столбняк случился. Затряслась она, побледнела, смотрит, а только не видит. Между тем безносый так и трещит, и трещит. «Я, – говорит, – очень рад, что с вами сустрелся после стольких лет. Вы, – говорит, – очень как похорошели, но и тогда вы мне нравились, – говорит, – и я, – говорит, – часто вспоминаю тое благополучное время, как у вас пожильцем жил, а вы мне, – говорит, – самоварчик по утрам приносили». Молчит Параскевия, как воды в рот набрала. Вышли мы из цирка, сели в санки. Ветер сильно дует, и фонарь мигает, и мне то видать Параскевию, то не видать. Но только замечаю, что она опять испугалась и направо поглядывает. Глянул я и вижу, что тот безносый шляпу снял и низко ей кланяется, а на шее у него, как теперь помню, красный шарф замотан. Тронул я лошадь, приехали мы домой. Нахмурился я. Параскевия ни слова. Этак день прошёл, этак и другой, а может и ещё другой. Не ест Параскевия, не спит, перестала усмехаться, от хозяйства отбилась и корове помой забыла вынести. Спрашиваю я: «Скажи мне, Параскевия, что это с тобою? Отчего ты так вдруг переменилась? Кого ты сустретила в цирке? Скажи мне, супруга любезная? Иль ты забыла мой завет тебе супружеский? Помнишь, что говорил я тебе после венца?» Но она мне не ответила, а только заплакала, и этак сумно, и очень даже сумно провели мы вечер, а как легли, то я от цветущих её прелестей взор отвратил и нарочито на край постели откатился. Встаю я обнаковенно рано, а на тот случай почему-то заспал. Так что уж светало, когда я продрал глаза. Повернулся – Параскевия стоит на кровати, у самой стенки, и такая она высокая мне показалась! «Параскевия, – говорю, – чего ты стоишь?» Молчит.