Молодой Бояркин

Он знал, что сейчас из мощного

колокола на мачте должна загреметь "Славянка", записанная для таких случаев дна раза

подряд, Теперь Бояркин боялся ее, потому что даже когда уходили другие, она вызывала

дрожь. Но сначала, начиная с низких тонов, воздух разодрал, нарастающий плавными

приливами, вой сирены. Сильный звук полетел в сторону города, и его хватило еще и на то,

чтобы эхом вернуться назад. А из этого воя с сильных долей начала проступать музыка. Были

в ней и низкие басовые тона и высокие звуки, отвечающие самой нежной грусти.

казалось, специально была создана для уходящих со службы, потому что в ней, как в

красивой заключительной формуле, умещалась вся военная жизнь со всеми ее полюсами, со

всеми нюансами, со всем, что оставило отпечаток в душе. Кто не прощался, не уезжал оттуда,

где много пережито, кому не играли "Прощание славянки", тот не может понять, как

значителен бывает этот марш. Каждой обыденной мелочи он придает необыкновенную

близость и одновременно подтверждает правильность каждого твоего шага.

разрывается от этого противоречия. Наверное, каждый мужчина должен хоть однажды

испытать этот грустный и торжественный уход.

За уходившим следили и с других кораблей. Всем он был понятен, хотя всем казалось

невероятным – просто так взять и уйти из их такой размеренной, основательной жизни.

Бояркин оглянулся, и со своего корабля ему замахали бескозырками. Правильно ли все

это происходит? Николай даже засомневался во всем. Чемодан нес матрос Манин.

хотелось пройтись одному, но Манин, ошарашенный уходом своего шефа, стал вдруг

непослушным и капризным, как ребенок.

В конце пирса, у поворота, за которым море должно было скрыться, Николай сел на

теплую железобетонную плиту. По бортовому номеру отыскал свой корабль. Хотелось

запомнить его весь: антенны, надстройку, пушки и торпедные аппараты. Несмотря на

присевшего рядом Манина, Бояркин словно вышел из зоны провожания, которая кончилась

там, где смолкла музыка, и чувствовал себя уже освобожденным от всего.

так же, как после ухода других, понемногу успокоятся и, уткнувшись в телевизор, обо всем

забудут. Да и как иначе? Так и должно быть. Сегодня у них отдых, а завтра – ремонты,

политзанятия и все, что положено.

Манин вдруг тяжело задышал и захлюпал носом.

– Как же я-то, – пробормотал он, – я же не смогу работать.

– Ну, хватит! Иди к черту! – оборвал его Николай, вставая.