Гриша Горбачев

Он служил сторожем у Селезнева, но в чрезвычайных случаях мог быть кучером.

Тарантас был наполнен картонками и ящиками с карамелью, с стеариновыми свечами и проч. Жених посылал невесте несколько модных шляпок и, по просьбе будущей тещи, предметы, необходимые в хозяйстве. На дрогах тарантаса позади помещался сундук с провизией, а поверх сундука лежал запас сена и овса. Деревяшка солдата, подкованная блестевшим на солнце железом, упиралась в кулек.

Гриша снарядился в дорогу. Мать и отец вышли на улицу проводить его.

Елена Михайловна сама положила подушку в тарантас и, когда сын сел, благословила его. Гриша со снисходительною улыбкой принял благословение и крепко поцеловал у матери руку, а отцу только пожал. Сестра Катя и маленькие дети еще спали.

Степаныч задергал вожжами, и тарантас покатил, поднимая пыль.

– Смотри, Гриша, не простудись, – кричала Елена Михайловна. – Может быть, там река, так ты не купайся один и, пожалуйста, не ныряй! Да зачем ты ружье взял? Служба, возьми ружье к себе на козлы.

Береги молодого барина!

Тарантас скрылся за углом. Лошади мелкою рысцой побежали по большой дороге, окаймленной столетними березами и вербами. По временам лошади вязли в песке. Степаныч слезал с козел и, прихрамывая, шел рядом с тарантасом. Он заводил разговор с Гришей, предлагал ему курить и рассказывал о купце Подкове, к которому он ездил недавно нарочным от Ардальона Петровича.

– Живут в Ярах хорошо! Кормят на убой. Одно слово – купцы. Теперь возьмем сало, крупу, всякий приварок – хочешь не хочешь, а уж такое положенье, чтобы люди были сыты.

Солонины, свинины – собаки не едят; птиц – выбирай любую. Но уж работу требуют. Ты, брат, ешь, но пот давай. Потрудись. Ты хоть поясницу вывихни, а сделай, что приказано. Подкова – человек аккуратный, строгий! Как принялся сына бить, что твой ротный командир. Заслужил – получи и помни: за битого двух небитых дают.

– Как же ты, Степаныч, хвалишь его? Он просто самодур.

– А хвалю! если ты сын, моей утробой рожденный, и притом смеешь вопреки? Нет, ангел мой, не моги.

Для чего я тебя родил, друг мой любезный? Для послушания.

– У тебя были сыновья, Степаныч?

Солдат долго молчал, ковыляя на деревяшке. Наконец он сказал:

– Два сына. Но как я находился на действительной службе двадцать пять лет, то своими их не признал по военной причине.

– Как так, Степаныч? – о улыбкой спросил Гриша.

– Всего вам знать нельзя. Больно молоды.