Повелительница Бурь. Книга 1

Она мгновенно уснула, даже не успев удивиться данному факту или подумать, что ей завтра предстоит.

***

За десятки километров от Дворца на стол в одном кабинете на самом верху круглой башни мягко ложились исписанные листы.

Отчет №153 о Выборе Повелительницы Бурь

Отчет №154 о процедуре передачи полномочий Кристине Леонидовне Левченко

Постановление №9 о верификации Процесса Выбора

Листы все падали и падали, напечатанные невидимой рукой. Стопка этих бумаг позволила бы спрятаться за ними даже самому высокому человеку в мире.

Наконец, последний документ упал на самый верх.

Его взяли тонкими пальцами и стали изучать, поудобнее надев элегантные очки в тигровой оправе.

– 

Нет, – протянул скрипучий голос. – Нельзя провести закон, созданный тысячелетия назад. Так не бывает. Вы нашли возможность, а мы найдем, как восстановить справедливость.

Глава 3. 1942 год. Ленинград

Когда началась война, моя мама работала в Эрмитаже, поэтому мы с сестрами задолго до многих знакомых знали, что будет война: все работники еще в 1939 году готовили коробки, чтобы эвакуировать ни в чем не повинные произведения искусства в безопасное место.

23 июня 1941 год, помню, мама ушла на работу, хотя должна была отдыхать, потому что выходной отменили. У всей страны отменили выходной на целых 4 года. И мама целыми днями помогала сворачивать, упаковывать, складывать в коробки, не разгибая спины, так что приходила домой почти буквой Г, а я разминала ей спину.

И когда кольцо блокады сомкнулось, нас хотели вывезти в эвакуацию, но мама не согласилась.

Она не могла, да и не хотела уезжать: невозможно было оставить эти усталые позолоченные рамы, встревоженные скульптуры и голодные редкие книги.

Потом напишут, что жизни в Эрмитаже замерла, но это не так, ведь мама рассказывала: в музее велись научные разговоры, каждый день несли охранную службу. А когда затопило один из подвалов и фарфор плавал в воде и песке, мама искренне плакала: видеть экспонаты, еще так недавно гордо стоявшие в светлых залах, грязными и залитыми водой оказалось невыносимо.

Невыносимо было и видеть родной город с поникшими, но не сдавшимися крышами. Он мерз, как и все его оставшиеся жители, во время суровой зимы 1942 года.

Нам-то еще повезло: у меня было еще только две сестры. А вот у наших соседей было четверо детей, а младшему из них исполнилось три месяца. Он истошно кричал весь день, а я только просила, обращаясь к кому-нибудь там, в небе, чтобы стало полегче.