«Мы с тобою всегда, братишка!». История семьи дальневосточника

И после каждой передачи вылезал из кабинки мокрый, вспотевший, словно побывавший в бане – вентиляции в этом закутке совершенно не было и находиться там можно было лишь минут десять и не более. Выступал и на линейках, но гораздо реже – по большим праздникам.

А с этими линейками у меня связаны жуткие воспоминания. Как-то классе в пятом выставили перед всею школой на позор за мои двойки, которые в то время густо паслись у меня в дневнике (была такая унижающая практика).

Стоя перед школой, возбужденно смотрящей на меня тысячью глаз в числе прочих несчастных и непослушных, я буквально испепелялся от самого горючего стыда.

Ученики хихикали, разглядывая нас как барашков, ведомых на заклание, пихали локтями друг друга, издевательски подмигивали нам, пока не видели учителя.«Что ж, – мрачно размышлял я в этом грустном построении -рано или поздно это должно было случиться, раз плохо занимался учёбой. Подержав некоторое время нас в этом подвешенном состоянии, директриса Лидия Ивановна Белякова, худощавая, женщина с лицом Горгоны, наконец-то милостиво разрешила встать в строй.

Другая линейка, довольно худо повлиявшая на меня в смысле здоровья, да и впечатлений тоже, осталась во времени восьмого класса. В день последнего звонка, мы радостные и довольные, что уроки, наконец, кончилисъ и наступает долгожданное лето и святое время каникул, построились на верхнем этаже и, как всегда, начали линейку. Директриса, Лидия Ивановна Белякова, завуч, Ольга Трофимовна, начали свои прощальные речи очередному выпуску, со всех сторон посыпались охи, вздохи, кое-то из девчонок и учителей всплакнул.

Жаркая, противная духота повисла над шеренгами учеников, сирень вяла в наших влажных ладонях. Хотелось выйти из шеренги и напиться вдоволь холодной воды. Я стоял во втором ряду, боясь пошевелиться, от напряжения мои ноги одеревенели, чувства мои притупились, голова начала гудеть непонятным жутким звоном, будто я стоял под колоколом огромной величины, и он разрастался всё шире и шире, раздвигая пространство… Вдруг слух стал постепенно уплывать, затихая, потом я перестал различать свет, в глазах заискрилась темнота, звон вдруг нахлынул, растянулся во всю ширь, оглушающе заполнил мое существо.

Я стал падать…

Вскинулись учителя, меня обступили, я опомнился, лежа на стульях с поднятыми на их спинки ногами. Ворот моей рубашки бьл расстёгнут, а пластиковый галстук снят и отброшен, на грудь кто-то плескал воду, под нос совала ватку с нашатырем добродушнейшая Москадыня.