Город больных

в лунные ночи, меланхолично,

белые тени населяют сад,

и очень грустная химера плывет в атмосфере

,и душа умерших роз обычно улетает…

А эти розы, размножившиеся в саду, дают тени и увядшие лепестки пруду, в котором купался вице-король Галанте, и до сих пор копируют зелень воды, которая никогда не обновляется. В старом фруктовом саду выросли сорняки. Современный садовник относится к нему с уважением, и когда мы входим в этот зачарованный сад, у нас создается впечатление, что с тех пор его никто не трогал.

Увядшие и старые розы, мавританские беседки, увенчанные полумесяцами, зелень застойных и неподвижных вод, каменные акведуки, папоротники на арках старых мостов, хрустальные фонтаны, изобилие умирающих вещей, состарившиеся беседки, уголки любовных историй, в которых цветут старые розы принца, розовые и огромные; красные розы Страсти, кровавые, как раны; белые розы невинности; крошечные розы, щедро усыпанные бутонами, как гроздья апельсиновых цветов; больше чем сад цветов, это рай воспоминаний, где любовь свила гнезда, воздвигла статуи под ветвями, благоухающие уголки, освященные беседки и увековеченные грехи.

Ла Перричоли с ее марлей, ее вышитыми шелковыми лентами, ее скульптурными каре, ее атласными туфлями с пряжками и ее большим розовым веером внесла страницу очаровательного греха в галантную историю Колонии. Она вложила улыбки любви, взгляды искусства, кокетство куртизанки и художника в век, когда меланхолия, печаль, страх перед Богом заставляли любить молча и без помпы.

И это отсутствие радости и безумие любви, этот мистицизм, к которому они принуждали языческую богиню, отражался на их полотнах, в их домах, в их статуях; он искажал лиры, обесцвечивал палитры и придавал маскам Талии болезненно-страшный вид.

Времена явлений и мистификаций, дамы только делали свой головной убор – очень нежное, сложное и тонкое искусство – чтобы любить и молиться, губы только дарили поцелуи и молитвы, а глаза только плакали о боли назарянина или неверности кавалера.

Но все это со святым страхом Божьим; каждый грех любви превращался в ex-voto и покаяние. Времена грешников и мучителей, колдовства и святых офисов, откровенной улыбки любви покинули колониальные жилища, которые закрывались под "angelus" и "amen" святейшего розария.