Город больных

Глаза черепа и тело живого человека, безжизненные глаза и мускулистое и торжествующее тело!

Идея смерти ставится выше самой жизни. У инков смерть – это не прекращение, а деятельность, смена места; и эта смерть инков не коса, которая режет, убивает, заставляет проливаться кровь, а барабан, который наводит ужас, который сигнализирует о наступлении часа, напоминает о назначенной встрече. И это встреча с улыбкой, с ее изящной, доброй и любимой улыбкой. Эта мирная улыбка смерти инков заставляет меня полюбить смерть, которая, склонив свою маленькую головку, без помпезности и величия, кажется, говорит: смиренная и ласковая:

– Приходите!… Время пришло! Путь долог, и за свежими и цветущими долинами, за вечными снегами, над воздухом и облаками, рядом со своим отцом Солнцем, отец Манко ждет нас…!

И он бьет в свой маленький барабан, унылый, как эхо далеких бурь.

Христианская смерть ужасна, жестока и макабра, ненавистна и кровожадна, ее коса ранит без пощады, а улыбка ее беззубого рта иронична и злобна. У этой смерти инков нет косы; она звучит в барабан, цитирует и улыбается с кургана, а внизу, под звуки ее флейт и песен, приходят все ее дети…

Ужасный лучник

В монастырях августинцев есть скульптура, символизирующая смерть, выпускающую свою стрелу. Эта скульптура, выполненная из дерева, имеет вид торжествующей и циничной богини. Ее тело не является ни телом, ни скелетом, ее живот сокращается, мышцы удлиняются, руки наносят удар.

На ее голове еще сохранилось несколько пучков волос, на челюстях – зеленоватые моляры, между зловещими челюстями – ушибленный язык, а между глазницами – лихорадочные зрачки.

Вены на ее шее расширяются от багровой крови, живот погружен в пергамент, и она, вся сгорбившись, смотрит и смотрит, в то время как ее левая рука держит лук, а правая направляет дротик. Черный лист оборачивается вокруг ее талии и соскальзывает, складываясь обратно.

Странная и символическая статуя, в которой есть что-то от умирающего и воскресшего, ее достоинство не в ее формах; оно в отношении этих костей и оригинальности головы этого зверя; в этой смеющейся пасти дракона.

Смесь человеческого духа и демона. Мощный дух, господствующий над жалкой оболочкой его иссохшей плоти. Цинизм в ее смехе и жуткая горечь в глазах, она улыбается с любовью и угрозой смерти, навязчивой и ужасной, мертвой и живой, реальностью и символом. Такова торжествующая смерть. Ее рот указывает путь, ее глаза указывают на час, ее стрела открывает рану.