Двенадцать месяцев. От февраля до февраля. Том 2

Да вон он, наверное, стоит.

Автобус остановился, и в салон поднялся немолодой уже человек в коротком, едва достигавшим колен двубортном, лёгком, слегка приталенном тёмно-сером пальто с накладными карманами. Весёлый шёлковый шарфик, весь в зеленовато-коричневых разводах, был обмотан вокруг его шеи. На голове была надета самая обычная тёмно-серая шляпа, которую гид тут же снял и положил на верхнюю полку.

– Здравствуйте, друзья, – довольно чисто проговорил Марсель, взяв микрофон в руки, и улыбнулся, – рад вас видеть.

Тут он даже засмеялся и, повернувшись к Надежде, начал что-то весьма энергично ей говорить, но уже без микрофона, поэтому на каком языке он с ней общался, мы не смогли понять.

– Неужто ещё один эмигрант? – пробормотал Дима так, чтобы вокруг никто не услышал, хотя вряд ли кто-то мог что-либо услышать в том шуме, который начался в автобусе после слов нового гида.

– Месье – хотя правильнее, наверное, сказать camarade Марсель – извиняется, что он так мало помнит русских слов. Всю войну он провёл в отрядах движения Сопротивления, здесь, на юге, они назывались Маки.

У них в отряде была большая группа советских военнопленных, бежавших из фашистских концлагерей. Возглавлял эту группу лейтенант Миша. К сожалению, Марсель больше ничего об этом Мише, ни его фамилии, ни откуда он родом, не знает. Помнит только, что Миша очень любил петь и одна из его песен превратилась в гимн их отряда.

Надежда кивнула Марселю, тот взял в руки микрофон и тихонько запел:

– Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

Он пел с большим чувством, хорошо зная, о чём поёт, на приличном русском языке, почти не коверкая слов. В автобусе стояла тишина, все будто застыли по приказу «замри». Первой опомнилась Надежда, она так же тихо и проникновенно поддержала Марселя, и уже зазвучал дуэт:

– Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла.

Песню подхватывали всё новые и новые голоса, и вскоре пел весь автобус, даже я, без слуха и голоса, с увлечением распевал.

Случайно посмотрел в зеркало, висевшее над водителем. Рено, как его нам представили, тоже не очень молодой человек, возможно успевший принять участие в той жесточайшей битве добра и зла, вряд ли понимавший слова песни, тоже подпевал. Видно было, как у него шевелились губы.

Песня затихла, и в автобусе вновь наступило молчание. Оно длилось недолго.