Пять её мужчин

 – А Калеб, наверное, уже приготовил свои любимые игрушки! Не жалко будет отдать их маленькому, а, Калеб?

Она шутливо поддела брата, и выглядела довольной, пока мать не отдернула её:

– Ну, что за глупости, дорогая?

Девушка мигом угасла, едва услышав это, а брат с грустью подумал, что её подавляют родные. Её живая натура вырывалась спонтанно, искренность шла от сердца, доброму нраву требовалось найти опору, а таковой не существовало. Сара была ещё слишком ребёнком, но в ней сознательно искореняли веселость, яркость, свободу выражения себя, заменяя её природу иной, стараясь привить чопорность манер, почти абсурдное послушание сродни повиновению, сделать из милой девушки женщину, которая думала бы только о том, что скажут и подумают о ней.

Её готовили к будущей жизни, да, но не давали насладиться жизнью настоящей. Её учили привыкать к собственной неправоте, как можно реже открывая рот.

Калебу в такие моменты было безумно её жаль.

***

Но её любили и любили много сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.

Мать четверых детей, Джоанна Хауард, как бы не была привязана к сыновьям, в дочери видела наследницу своих черт, характера, судьбы. Счастливая женщина, миссис Хауард, жившая под крылом любящего мужа долгие годы, страстно желала дочери познать такое счастье. Уют своего дома, тепло любимого человека, смех детей… Всё это было так важно, на этом веками стоял мир…

Но к нему, к такому будущему, необходимо стремиться, не сидеть сложа руки! Доказать – сначала себе, а потом и остальным – что достойна его, заслуживаешь просыпаться с любовью глядя в родные глаза, слыша, как за стеной в маленькой колыбельке ворочается во сне выстраданный тобою ребёнок, навсегда подаренный тебе…

Мать увидела склонённую белокурую головку дочери; Сара ни на секунду не подняла больше глаз.

Странно замкнулась в себе, хотя не выказала обиды или протеста. Миссис Хауард, на руках которой тёплой родной тяжестью застыл спящий Саймон, вздохнула, взглядом коснувшись личика дочки, призналась сама себе: «Наверное, я убила её детство! Да, растоптала!». Поздно было просить прощения, виниться за перечеркнутые годы беззаботности, годы, взамен которых Саре были даны недюжинное терпение, нежная любовь к жизни и ранняя дорога к пропасти взросления.

«Когда-то ты поймешь меня!» – часто говорила себе старшая Хауард, умудренная опытом, в котором черпала жизненные силы.

И сейчас она, почти поверив в свою идею, смотрела, не отрываясь на дочь, держа в объятиях сына.