Ты есть, но тебя нет

Эмиль подошел к Эмме, взял ее за плечи и спросил:

– А Гильда уже знает про отца?

– Нет. Сегодня скажу, – тихо ответила она.

Ближе к вечеру, когда закончили копать картошку, Эмиль сказал:

– Я тогда схожу за вещами, да и Прасковье надо бы сообщить…

Эмма смотрела вслед удаляющейся фигуре Эмиля, сердце ее гулко стучало. Сколько всего ей довелось испытать! Но сейчас она была счастлива.

«Надо приготовить ужин, у нас теперь мужчина в доме» – подумала. Ход ее мыслей прервал звук открывающейся калитки.

Во двор с букетиком полевых цветов вошла Гильда.

***

Эмиль наскоро поблагодарил Прасковью и сказал, что она всегда может обратиться к нему за помощью. Потом он собрал вещи и поспешил назад.

Эмму он застал в слезах. Косынка сползла у нее с головы, но Эмма даже не заметила этого.

– Я сказала Гильде про отца! – всхлипнула она. – Гильда очень его любила, все время спрашивала, когда он вернется…

Узнав, что отца больше нет и что мать давно знает об этом, Гильда зарыдала.

– Она выкрикнула, что никогда не простит мне лжи! А потом убежала.

– Уже темнеет, надо ее найти, – Эмиль бросил сумку на пол, и они поспешили на улицу.

– Пойдем к реке! – сказала Эмма. – У Гильды там есть любимое место!

У реки они увидели неясный силуэт девочки, сидящей возле дерева.

Когда-то это дерево не было таким большим, но сейчас его крона раскинулась на несколько метров. Корни выступали из-под земли, и на одном из них сидела Гильда, прислонившись спиной к стволу.

Услышав звук приближающихся шагов, девочка вскочила и закричала:

– Уходи! Ненавижу тебя, ненавижу! Ты столько лет врала мне! Ненавижу!

Эмиль подошел к Гильде, обнял и прижал к себе. Девочка хотела оттолкнуть его, но потом обняла своими худенькими руками и заплакала навзрыд. Вместе со слезами выплескивались ее несбывшиеся мечты о встрече с отцом. Но память нельзя выплакать – она останется с тобой навсегда.

***

Эмма надеялась родить от Эмиля, но ничего не получалось.

Она даже к бабке ходила, та дала ей отвар из трав и наказала пить каждый вечер, но толку не было. Эмиль очень хотел сына, даже имя ему придумал – Давид, так звали его деда. В том, что Эмма не беременела, он винил себя. После каторжного труда в лесу они, обмороженные, голодные ложились спать, кутаясь в одёжки, которые не согревали их. «Видимо, я уже бесплоден», думал он, а сам поглаживал Эмму по спине: ну, раз нет, что ж теперь… видимо, так Богу угодно.