Метрика

дитя

и я поставлю чайник

на печной чугун

и он присвистнет

лебединым носом

под этим снежным

медным купоросом

ты на молочном маковка лугу

и я тебя по слогу сберегу

и обогрею и превозмогу

мышиный строкот

и раскат колёсный

ещё светло…

ещё светло

и мы горим

неопалимые лучины

ещё мы

нет не разлучимы

и друг о друге говорим

ещё выслушиваем слог

и сострадаем сострадаем

и светоч

нет не увядаем

у наших ног

ещё мы не предвидим дня

когда во мраке непроглядном

мы не узнаем путь обратный

и переврётся полынья

так пусть горчит

под потолком

сухой дымок

чертополоха

пока мы трогаем

эпоху

своим шершавым

языком

потому что ты ошибся…

потому что ты ошибся

нет у нежности лица

под ульяновском душица

мать-и-мачехи пыльца

полуночных рыбин-лодок

золотые гарпуны

всё сбывается дословно

вплоть до маточной слюны

в том и дело что тележка

у обрюзгшего крыльца

земляника вперемежку

с голубикой нежно-нежно

до медового конца

я говорила – это до поры…

я говорила – это до поры —

и устланные лиственно дворы

распарывал и потрошил и нежил

бродяжий ветер и текла река

парная из-под крынки молока

и наступали сумраки медвежьи

всё старилось и стыло и стоял

туман из ватных шитый одеял

и ты не говорил а только верил

в безветрие предзимнего куста

и так была ладонь твоя пуста

как тёмен звук у пересохших губ

как вынужден и непреложно скуп

недолгий выдох у подъездной двери

я слушала молчание твоё

как птицу то есть память от неё

и бедственно недоставало слов

безбожно передвижничал засов

дворовой неприкаянной калитки

мы всё ещё сбывались в сентябре

загаданные в крошечном дворе

у ромба клумбы под июльской липой

рассказанные наскоро неслитно

скучающей случайной

первой встречной скамье

когда ты вечный был и млечный

и я была и был остроконечный

непоправимый смысл у всего

и слово то есть

сожженность

его

ничего говорю ничего…

Но мама говорила, что нельзя

Мне быть ни деревом, ни озером, ни рыбой.