Озёра глаз Твоих

Савелий всё время говорит про ненасилие, ну я-то согласна.

– Так ты рисовать умеешь? – спрашиваю Тамару.

– Только учусь! Очень хочется рисовать по-настоящему, буду пытаться.

Хрупкая девушка с тёмным заостренным каре потащила с собой в поход этюдник.

– Молодец ты, только начала рисовать, и сразу маслом.

– Она такая у меня, – вступает Савелий и оглядывается на Тамару ласково. – Всё всерьёз всегда.

Моё сердце проваливается в небытие, я собираю грёзы чужой любви в свой почётный вещмешок неудачницы.

Но меня спасают горы. Горы врезаются в мозг, они не выглядят живыми. Они как декорации в театре, и всё, что вокруг меня, декорации. Не верю в ручей, не верю, что въезжаем в село, где родился Савелий, не верю в православную церковь, в которой службу ведёт священник, приехавший из Воронежа. Горы как бархатные выпуклые сновиденья, я всё жду, когда они закончатся. А они не кончаются.

Мы ночуем в горном приюте. Как здесь спать? Огромная неуютная комната, восемь кроватей, как в больничной палате.

Холод. Я одна. Как изолированная дождём от внешнего мира иностранка, не говорящая на русском. Будто чужая во всём мире. Очень хочется домой, в Уфу. Как я всё-таки туда попала…

Я не сплю в этой страшной комнате, вся жизнь моя топчется сейчас у меня перед глазами. Дед-дед и бабушка с ним.

Два деда

Оранжевый рассвет и сиреневый троллейбус. Мы идём с другим моим дедом, Якубом, в школу. Другой дед улыбается и опирается на палку.

– Ничего, – говорит, – твой второй картатай умер, а мама и папа уехали его хоронить.

Поэтому вы сейчас у нас.

И я иду рядом с худым и чуть прихрамывающим дедом Якубом, а глаза у него добрые-добрые, голубые, у дедушки Миши тоже голубые глаза. И я не понимаю, что он умер.

– Как это – умер? – спрашиваю я.

– Ну просто ушёл так далеко, что больше ты его никогда не увидишь, – говорит дед.

– Никогда?

– Никогда.

И тут слёзы застилают мои глаза, и сиреневый троллейбус горбится среди снежных гор, они так похожи, все с горбами – и троллейбусы, и снег.

Дедушка наклоняется ко мне и утирает слёзы огромным платком.

– Не плащь, эй, бола каим… Бола каим… Не плащь.

Так повторяет он, и мы идём с ним по скверу, идём, идём, а снег падает нам на шапки, и куранты уже бьют на площади, и я думаю, что опаздываю и поэтому еще больше не могу остановиться и рыдаю, как будто меня кто-то завёл в этом режиме. Дедушка Якуб доводит меня до школы и оставляет постоять на крыльце, а сам заходит внутрь.