Зреет яблоко

Как блудный пёс, к тебе прибьётся

без спроса, вдруг.

Охранник рявкнет, не тушуясь:

вали, мол, долго здесь не стой.

Пустите музыку, скажу я,

она – со мной.

Лето в зените

горний мир на носу у июня

одувановым полем порос

это лёгкости летней пилюля

дунул-плюнул и кончен вопрос

здесь такое гляди-ка танцуют

липы знойные от ветерка

будто сердце в момент поцелуя

тарантелла бачата гопак

фиолетовым томным бездельем

каждый камень подёрнут слегка

повторяются будто с похмелья

облака облака облака

лето вечное жаркие страсти

пей и пой эту песню до дна

а клубничное липкое счастье

на ладонь умещается – на!

Приём-приём

Выходишь из дома разут-разиня:

«Привет, дед Пихто, здравствуй, бабушка Зина».

Говоришь, а они смотрят в тебя насквозь,

и дед с сапога грязь сбивает о трость.

Чувствуешь, как время неумолимо:

красавицей, говорят, была бабка Зина,

а теперь смотрит глазами белёсыми в пуп земли

и шепчет всё время: «Прибери меня, прибери».

И стоишь вроде рядом, а вроде бы далеко,

и не знаешь, по ком же звенит тишина, по ком,

и зачем выходил из дома-бом-бом —

дурак дураком.

И слышится тебе: кто ты, кто ты?

…Вот вера твоя, вот слюдяные соты

и слова, тягучие на просвет.

А больше ничего-то, поймёшь,

у тебя и нет.

Сорвёшь подорожник, прибитый с утра дождём,

и крикнешь, кому – не знаешь: «Приём-приём!»

Иначе

Из бледности моей, из нежности предавшей

тугую тьму любви возьми на карандаш и

в холщовом поле сна, средь сныти и потерь

вперёд смотри – туда, где крашеная дверь.

Она одна стоит, открытая картинно,

за ней блестит река, колышется рябина.

Смотри, смотри ещё – назад дороги нет, —

как убегает в щель гречишный жаркий свет.

Обжечься? Ерунда! Так глину обжигают,

горячие слова по чашкам разливая.

Скажи, что это ты

пришёл – небрит, колюч.