ЧВШ

Вообще, это было понятно, мы как раз бурно росли и, по идее, всё это через полгода наоборот маловато должно стать, как тут точно рассчитаешь? Если б я был директором, подумалось мне тогда, то выдал бы пока старую одежду, из которой старшекурсники выросли, так же гораздо будет практичнее? Но почему-то выдали именно новую. Не пожалели на сирот денег. В этом чувствовался смысл. Но я не успел сильно о нём подумать – мои кроссовки меня просто убивали. Я и не подозревал, что обувь может быть настолько удобной. Честно признаюсь – я их даже на ночь тогда не снял.

Не смог себя заставить.

Но потом, когда мы все толпились в холле, уже переодетые, щупали друг друга и нервно шутили, мне внезапно стало невыносимо грустно – все вдруг так изменились, будто враз какими-то другими стали. Видимо, я уже успел привыкнуть к этой нашей разношёрстности. Или, может, ещё почему-то.

А на следующий день к нам приехал Константин Михайлович. Его Сиятельство.

Чирков

Константин Михайлович Чирков напоминал небольшой гоночный автомобиль, способный почти моментально разогнаться до сотки, и потому ему трудновато сдерживать свою мощь в стандартном скучном дорожном трафике, в котором обычно приходится ездить.

Потому и нарушал правила. Но только там, где мог себе это позволить. Правда, позволить себе он мог многое.

Но не надо представлять такого дёрганого недомерка, упивающегося своим величием. Чирков никогда не актёрствовал и не суетился. Просто энергии в нём было действительно многовато.

Такое вот лирическое отступление.

Это чтобы вы сразу представили степень обаяния подобного человека, когда он входит в личный контакт с интернатским заморышем 14 лет.

Но вот, кстати, по поводу заморышей – я не знаю, по каким критериям происходил отбор, но пацаны у нас все были хоть и разнокалиберные по внешнему виду, но, что называется, с характером. В каждом чувствовалась какая-то перчинка, назовём это так, притом, что темпераменты довольно сильно различались. Во мне, очевидно, тоже какая-то есть, раз с ними вместе оказался, но со своей я ещё до сих пор толком не разобрался, не понял её.

Виктор Робертович или Робот, как мы его уже называли между собой (это была вовсе не производная от отчества, как вы подумали, а, скорее, характеристика, за выверенность и точность движений и слов, некоторую даже их механистичность) ещё вчера рассадил нас в нашей базовой классной комнате по партам и сказал, что теперь мы всегда должны будем сидеть только так.