Попутный лифт

Я смотрела, как выводят его, как выносят её тело. Мы так и не встретились глазами. Не помню подробностей, как всё перефотографировали, меня что-то спрашивали… Ощущения времени не было, не могу сказать, было ли это долго. Когда все ушли, стала всё мыть, на полу была повсюду кровь. Сутки мыла, наверное, не останавливаясь. Словно когда смою, то ничего не было. Словно всё еще можно изменить…

Ожидаемо и неожиданно. Что достанется дневному свету? Задержка дыхания, когда нечто – до проявления светового фона наверху – начинает освобождаться, прорисовываться над ненадёжной толщей воды.

Александра и Павел, Саша и некто, архитектор и строитель. Они двигали столы-парты, учебную доску на колёсиках, стулья. В идеальном пространстве, с помощью одушевлённой сумки, покорного набора маркеров и подвернувшейся под руку вазы построили, создали три павильона, три композиции.

Первая – разговор в той комнате, где всё пропитано убиванием. Убивание осталось в стенах, в потолке, а не только на ещё не отмытом полу.

Разговор с братом, непротокольный… Под бешеным порывом ветра град сечёт по лицу. Секущий и секущийся крик. Словно громкость зависит не от лёгких, а от того, сколько воздуха осталось вокруг, в изолированном стенами пространстве. Сель. Гнев.

Затем, спустя минуты три (тринадцать, тридцать три?), Саша перебирается в отдалённое воспоминание. О том, как после похорон матери (отец умер первым) они с братом поехали вдвоём на озеро, на своё любимое место. Разведённый костёр.

Брёвнышко, на котором они сидят у огня. Сидят рядом и так близки.

– Как мы были близки… Брат всегда был маминым любимцем, немного избалованный. Мать любила сына безоглядно, без «почему», как любимую игрушку. Он и слушался маму как котёнок.

– Я поздний ребёнок, а брат – тем более. Мать всегда говорила: «Позаботишься, будешь присматривать за братом, когда меня не станет». Вот, присмотрела… Мне страшно, брат выйдет через четыре года, я боюсь его… Или своей ответственности за него? Сейчас не переписываюсь, но я его чувствую на расстоянии…

Перемещение в надпространство третьего акта, где в павильоне были только Саша с мамой.

Без суфлёра. Диалог не сослагательный, диалог вне хронологии, диалог над временем: ни капли преувеличения! В заострённый желобок зелёного яблоневого листа скатилась послегрозовая капля. Хватит ли ей упрямства, наберёт ли она ещё влагу? Совсем чуть-чуть, чтобы оторваться полновесной каплей.