Дом. Повесть

Бабка накопит десяток яиц, спрячет от деда, чтобы больше детям досталось, а он найдет и зажарит их в печи на свином сале. Дети почувствуют вкусный запах, тихо слезут с печи, сядут на лавку у окна, дед посмотрит на них хмуро, съесть половину яиц, а потом позовет детей к столу. «Ну, чего глядите, дармоеды! Берите хлеб да садитесь рядом».

Просыпались в нем иногда жалость. Тоже ведь имел когда-то своих детей, знал, сколько им энергии надо, чтобы вырасти.

Фрося на маслозаводе стал получать кое-какие деньги, и, казалось, могла бы для Лизы с Маруськой чего-нибудь купить из одежки.

Но вместе с деньгами у Фроси появилась странная страсть к мануфактуре. Как только узнает, что в местный магазин новую партию ситца привезли, так всю ночь не спит, а утром в четыре часа уйдет в любую погоду, чтобы занять очередь пораньше. Ткани яркой накупит, нашьет себе сарафанов разных на швейной машине «Зингер», а лоскутки спрячет, чтобы девок не дразнить. Лизке с Маруськой свои старые платья перешивала. Девочки и этому были рады, как – никак мать им обнову сшила. Всё её руками. Разве можно её за это не любить?

Сейчас бабка Фрося, это моя соседка. Дом у неё старенький, но ещё добротный. Фрося живет в нем и радуется. Павел у неё давно умер, но она и без мужа детей хорошо воспитала, на ноги поставила, дала кое-какое образование.

Выйдя на пенсию, бабка Фрося стала набожной. На рейсовом автобусе она ездит молиться в Кумены каждое воскресение, на почту бегает часто, с людьми любит поговорить. Лет ей уже много. К старости она стала очень ласковой, тихой и рассудительной.

Я однажды с дочерью её разговорился, которую Марусей звать. Рассказала мне она, что бабка Фрося сейчас почти все свои деньги по почте посылает в православные женские монастыри, чтобы набожные люди там её грехи отмаливали. И свечи в храме всегда самые дорогие ставит. На свой день рождения семьдесят пять таких поставила. В Страстную пятницу о Священном Писании рассказывает – плачет. Так жаль ей Христа, который один остался в Гефсиманском лесу.

Все ученики Его, которым он до этого ноги обмывал, уснули крепко, а он, зная на какую муку будет вскоре обречен, плакал и молился… Или в газете что печальное прочтет – тоже в слёзы. Вот такая вот сентиментальная стала старушка.

Как-то встретил её на дороге, она увидела меня, остановилась и обратилась ко мне со словами:

– Ой! Это не Николая ли Николаевича сынок?!

– Да, – говорю, – он самый.

– Миленький ты мой! Отец-то у тебя золотой был человек.