Эскизы для друзей. Человеческое. Воистину человеческое!

И Энгельс так убедительно поставил наглеца на место на родном обоим немецком языке, что тот потребовал немедленной дуэли, самонадеянно выбрав сабли (Энгельс фехтовал хорошо). Поезд остановился. Дуэль состоялась на виду у всех. Пруссак был ранен в плечо и вынужден извиниться перед дамой.

Вступиться за честь совершенно незнакомой женщины – где и когда видано у записных постельных женолюбов?!

А Энгельс, между прочим, очень спешил в Англию на собрание Первого Интернационала. И опоздал к парому, а к заседанию на сутки, получив первый в партийно-коммунистической истории выговор!

Что меня весьма утешило, когда ещё в студенческую пору при схожих обстоятельствах, отвлёкшись на чужие дела, я не успел вовремя прибыть на собрание курсовой организации и заработал первый для себя выговор в КПСС!

Куда серьёзнее сроднило с Энгельсом то, что, став очным аспирантом с полной свободой распоряжаться собой, я наконец-то прочёл «Анти-Дюринг» от корки до корки.

Не по «программе», а книгозапойно – не замечая времени. То и дело смеясь от души (по счастью, в аспирантском зале больше никого). Какой блестящий язык – остроумный и ёмкий! Сколько сверкающе живого человеческого ума! Какой мощный поток мыслящей энергии при высочайшем уровне знаний!

Против чего наша официальная идеологическая и философская мысль (шёл 1977-й год) от пустейших «избранных речей и статей» высшего руководства страны до зацитатленных книг невразумительных обществоведов (к марксизму самое условное отношение) и в подмётки не годилась.

Бедный Дюринг (бедный Йорик!) с его рассуждениями не оставил в истории и в нашей памяти никакого существенного следа.

Энгельс же раскрылся на такой умственной высоте, до которой дюрингам ещё карабкаться и карабкаться. Думаю, далеко не один век!

С той поры Энгельс стал надежнейше выручать меня на конференциях молодых учёных и прочих университетских посиделках – встречах, заседаниях, круглых столах, семинарах, даже «симпосиумах» (в узком кругу!), где всегда было с кем и с чем не согласиться.

Моей специализацией была социальная психология во всей трудности её ясного раскрытия и чёткого доведения до всех, кому она была, остаётся и будет позарез нужна для вековечно важного самоопределения: кто я, откуда и куда иду?

Выходить со свежими мыслями к публике настороженной, а то и враждебной из-за незнания предмета разговора, приравнивалось к научно-квалификационному самоубийству. Раздавались охранительные голоса: «Вот вы утверждаете… – а это не по Марксу!».