На поле брани. Эпизоды и рассказы из первой половины нынешней войны

Их нужно привести скорее в исполнение, время не ждет, драма подготовлена, пролог ее инсценирован, остается только дать первый звонок, за ним второй, третий, и занавес взовьется для той всемирной драмы, скорее трагедии, которая должна ужаснуть весь мир»…

Да, ждать больше нечего, Германия вооружена, Австрия подожгла уже костер в Сербии, огонь разгорается, затрещали орудийные выстрелы, полилась кровь, нужно подготовить общественное мнение в Германии, натравить народ на русских, пусть газеты, вся пресса трубят о неблагодарности этих жалких славянских рабов, судьба которых быть навозом для тевтонского племени.

Англия… О, она не захочет вмешаться в войну, к чему ей тратить средства, рисковать своими владениями, она хорошо знает, насколько силен германский флот, а о небольших государствах говорить нечего. В Бельгии все подготовлено, германская армия пройдет свободным коридором через эту страну, восстание в Польше готово разразиться, в России тоже, в самом Петербурге идут уже рабочие беспорядки…

Самый удобный момент, счастливая минута в моей жизни, наконец, я смету железным германским кулаком всех этих славян и французов, так хвастливо говорящих о реванше! Все больше и больше раскручивается клубок мыслей германского императора.

Беспроволочный телеграф работает без остановки.

Последняя депеша была направлена в Петербург к германскому посланнику.

Так начался первый акт великой драмы человечества, благодаря горделивому безумию германского властелина.

Вещее

Познакомился я с ним в Иванову ночь.

Все из нашего пансиона разбрелись, кто куда. Одни пошли на берег реки смотреть, как жгут смоляные бочки, другие направились в парк, к развалинам, – разумеется, – преимущественно женщины, поэтически настроенные, и в саду пансиона остался только я один. Убежала и прислуга.

Я вошел в одну из маленьких беседок и убедился, что там имеется еще другое человеческое существо.

В уголку, прижавшись к стенке, сидел старенький человечек и любовался на несколько десятков шкаликов, освещавших фронтон пансиона – незатейливая иллюминация нашего дома.

Старик улыбался, на его изрезанном морщинами лице расплылось выражене удовольствия, выцветшие глазки были устремлены на мигающие огоньки, впавший рот сложился в улыбку.

Я не стал мешать ему и удалился молча.