Созревшие плоды печали и беды

С ветки снег стряхнув

Капели влажность осязают руки

Датчанин

Внезапной вспышкой память о тебе

О нашей не сложившейся судьбе

На карте – Копенгаген, боль и холод

Прости меня. Я был жесток и молод

Сырая Дания – как наш с тобой подвал

Где я тебя углём нарисовал

На штукатурке, прямо на стене

Стена, и дождь – всё до сих пор во мне

Ты говорила, стоя под дождём:

Поедем в Скандинавию вдвоём

А я стоял, предчувствуя в бреду

Твою внезапную и хищную беду

Я знаю Данию как пальцы.

Тебя я продолжаю рисовать

Чем больше пью, тем правильней рисую

И, к сожалению, вернуться не рискую

День космонавтики

Я в детстве думал: космонавтом буду

Водить ракету и не мыть посуду

С обратной стороны топтать Луну

Открыть планету, даже не одну

Сейчас сижу, увы, посуду мою

А на луну ещё немного, и завою

От космонавтики остался только холод

Предельный холод межпланетных трасс

О нём не думал я, когда мне было шесть

Теперь мне двадцать-некуда-деваться

Реальность пишется коротким словом «жесть»

Мечта одна – финала бы дождаться

День на исходе

Доброе утро, последний герой

Поёт из наушников Цой

Хочется жить и безумства творить

Этой, тридцатой, весной

Мне не пятнадцать, но вечерний троллейбус

Томительно грустен, певуч

Солнце закатное окна пронзает

Глядя в прореху меж туч

Хочется жить, а вчера не хотелось

Но карпэ, карпэ диэм

Что-то пришло, и вполголоса спелось

Как ответ на вопрос: зачем

Диомед

В опьянении битвы задевший копьём Афродиту

Как фракийца, Арея вспорол и преследовал в хаосе тел

Просыпаюсь в кровати под грохот апрельской капели

Раздосадован тем, что последний удар нанести не сумел

Кто сказал бы, что алеф и бэт так пьянят, что и спирт всё равно что чаёчек

Что наследницы гимель и далет в смартфоне моём

Это стрелы, загонщики, бег через лес на пределе дыханья

Это струи вина, разрывающие чернозём

О, как я рад, что так слабо и немощно тело!

Что не виден огонь, выжигающий сердце дотла!

Это жертвенник предка Иакова, это судьба Диомеда…

Или просто весна, как обычно.