Дорога горлицы и луня

Его убил родной сын Абукан, любимую свою от гнева, мной вызванного, защищая. Хороша же я. Неладно мне, Агафия! Он не родной батюшка, он меня за измену матушки казнить хотел, а я его люблю за силу, гордость, ум бодрый, ласку, доверие. За то, что многому научил. Понимаю, что жить-то дальше буду, только как?

– Как Бог даст, – вздохнула княжна. – Ты одна уговорила жен с детьми бежать из стана, чтобы войско кередов их догонять пустилось и в водах Рюнды не потонуло?

– Наврать пришлось. А у тебя что? Каков из себя речной Хозяин?

– Высокий, волосы очень светлые, с голубым и серым, одет не по-нашему, а у ног сом как собака вьется.

Его матушка смогла убедить Светлоровск от погибели спасти, на дне Рюнды спрятать. Там можно и хлеб растить, и на охоту ходить, а вместо звезд жемчуг речной…

Агафия уронила миску, расплескала воду, закрыла руками лицо. Бортэ руку на плечо собеседницы своей опустила:

– Ну-ну, зачем плакать? С княгиней Евпраксией беда?

Девица всхлипнула, головой замотала.

– Даниил? Варвара?

– Я их больше не увижу никогда.

Через триста лет матушка сможет открыть путь на сушу и со мной встретиться. Но людей моих близких, дорогих тогда и на свете не будет! А я не простилась с ними, когда в последний раз Светлоровск посетила…

– Помнишь, как провожали они тебя в Валгедское княжество от кередов и меня спасти? Разве тогда мало слез было пролито, слов в утешение сказано?

– Я помню, мы еще в тот день совсем убежали. Только знаешь, я еще верила, что смогу вернуться.

Пусть другой, не прежней, все равно. А они хорошие. Кого бы мы с тобой еще ни встретили, сильнее брата Даниила и мамки, боярыни Овсеевой, любить меня никто не будет, – бормотала княжна, размазывая пальцами по щекам слезы.

Бортэ посмотрела на нее, не зная, что сказать, а потом потянула к избушке за руку.

– Я так утомилась, что голова кружится, дышать тяжело. Нам обеим отдохнуть бы надо, – подняла миску, опиравшуюся одним краем о корень дерева. – Хорошо, однако, что не чувствуют волколаки холода.

Иначе как бы ты меня зимой на улице умыла?

Агафия, еще не до конца успокоившаяся, пришла в благоговейный трепет от темного леса, белых хлопьев, падавших с неба в конце зимы, и вида девицы черноволосой в одеждах голубых, которая будто отделилась от ствола или ветви, покрытых светлым и сиявшим в ясные ночи снегом. Бортэ же, прищурившись, наблюдала за маленькой фигуркой с не то рогами, не то крыльями на голове, отражавшейся в больших зеленых глазах.