Дорога домой

Эрли сейчас был тем самым кусочком, который медленно исчезал с блюда. Родные волновались за его будущее, особенно Папа, у которого из головы никак не шла собственная история неудачного поступления в городскую школу.

– Вы видели? – раздался вопль у калитки, которая разделяла (или соединяла?) двор Ноланов и тети Бу. – Такое вам сейчас покажу!

Мэйчи пролетел под окнами и оказался в кухне соседей. Глаза его сияли, рыжие волосы прилипли ко лбу.

– И чего? – Брай, кажется, надоело дуться, и она потянулась к тому, что мальчик держал за спиной.

– Папины стихи! В газете! Вот! – он вытащил аккуратно сложенные листки и ткнул пальцем в подпись «Р. Э. Нолан».

– Не может быть, – почти прошептала Фэйт и бросилась к отцу. – Папа! – вопила она, прыгая возле смущенного автора. – Я же говорила, говорила, что их обязательно напечатают!

– А знаешь, почему все получилось? – добавила Уна. – Мы в тебя верили, потому что.

– Всей семьей, – добавил Эрли, глядя в пол.

Какое удивительное, непонятное сочетание являют собой грусть и торжество победы! Наверное, когда мы испытываем такие сложные чувства, наша душа растет, тянется выше. А еще в этот момент мы слышим звуки: смех родных, скрип калитки и мелодию, которая звучит только в особых случаях. Вы знали, что душа может прибавлять в росте вне зависимости от того, сколько нам лет? Так оно и есть.

– Приеду – сообщу, – сказал Эрли и отвернулся.

– Плачет небось, – заключила Брай.

Юст грустно зевнул и чихнул от обиды: два крохотных лиловых облачка вылетели из его круглых ноздрей. Хлопнула дверь.

* * *

– Нор?

– М?

– Как ты думаешь, где сейчас Эрли? – донеслось с соседней кровати.

– Известно. В Дублине.

– А что делает? И как он прочтет молитву, если мы ему не напомним?

– Он же постоянно путает слова, – всхлипнула Уна.

– Девочки! – Нора попыталась сказать строго, но слова застряли в горле. – С ним всё будет в порядке, это же наш брат! – она встала с постели, подошла к Уне и Фэйт, обняла их и заметила, что Брай уже сладко сопит. – Доброй ночи!

…Лунный свет рисовал на домотканом коврике бледно-лимонную дорожку – ровную, будто приклеенную. Но тут ее нарушила, перечеркнула пара босых ног.