Замкнувшийся круг. Верлибры и хокку

Самая обычная майка,

И самые обычные шорты,

В которых ходят

Тысячи туристов по

Сотням городов

Мира.

Быть может,

Чуть более стройный

(Чем мужчины

одного с тобой возраста

в моей стране).

Ты слишком далеко,

Чтобы появиться здесь

с помпой, под своим

именем

Появиться открыто,

Но так,

Иностранцем,

Незнакомцем,

Не говорящим ни слова

По-русски,

(И, конечно же, не

знающим меня)

По нашим летним улицам

пройти ты можешь,

под видом любого другого,

Проскользнув

в приоткрытую дверь

пространства и времени.

В конце лета

приоткрываются

двери.

И даже мёртвые

Ходят среди живых

по улицам,

Не говоря уж о тех,

кто живёт пока

на одной с тобою

земле.

Море и пустыня

Всё более дырявые,

Всё более дрожащие тени:

Лето истончается

Ближе к завершению.

В небе,

оставленном стрижами,

Больше места.

Небо – словно синяя

Пустыня с миражами белых

гигантских

облаков.

И небо – словно

Море,

Но некому

Нырять в него.

Цитадель

Женщины чужих народностей

Ходят по улицам,

Завернутые в ткани,

Качают детей,

За руку держат старших.

Их мужья где-то работают,

плохо, но всё лучше,

говорят на местном языке.

Их дети учатся в школах.

Холостые мужчины

их нации

Дробят, поднимая

каменную пыль,

Мостовые,

Укладывают тротуарную

плитку,

Срывают зелёные наши холмы,

И вновь насыпают насыпи.

Собирают яблоки

На зиму

в городском саду

(бесплатные дары всеми забытого

старого сада).

А вечером

В тесных и прокуренных

Бытовках

Галдят и смеются

На своём языке,

И им изнутри кажется,

будто снаружи, вокруг,

Родные пески

И село родное.

Снаружи же

виден лишь

свет

В окнах бытовок,

(В выросшем за два дня

посёлке дорожных рабочих)

И кажется,

и пески средней азии,

И родное этим людям село,

Поместилось внутри,

в тесном вагоне времянки,

Откуда слышится смех

И незнакомая речь.

Путём простого сложения

выходит, что

В этот час,

Село и пески

наступают везде,

Внутри и снаружи

(Как силовое поле бытовки):

Пустыня всемирная,

И небо над ней

С его звёздами.