Избранное

Только страшнее, потому что звучит это уже, как поцелуй Смерти.

– Нет, это совсем не так! У Смерти не морозный, а холодный поцелуй… Но в чём-то вы всё же правы. Ведь и в самом деле что-то всякий раз умирает

В человеческих отношениях, со временем как бы тускнеет. Или, проще говоря, уходит куда-то в навсегда, как песок между пальцев, сколько раз не набирай его в пригоршню снова.

– Но ведь это так ужасно!

– Не знаю… Мне кажется, я теперь уже ничего не знаю наверное. Я только вижу, что конец чего-то – это обновление, рождение нового.

Что нет ничего постоянного в этом мире.

– Как-то грустно всё это, мадам…

– Да, грустно, сударь…

Из средневекового трактата Альфреда де Призо «О временах года, временах любви и – просто временах»

Как-то оставшись ночевать на даче у родителей (если, конечно, применимо к небольшому, наспех сколоченному из разномастных и разнокалиберных досок домику слово: «дача!») и роясь в стопке старых журналов: «Москва», «Наш современник», «Новый мир» – больше всего там было журналов «Советский экран» – и выискивая, что бы такое почитать на сон грядущий, я нашёл среди этой разноцветной груды обычный альбом для рисования.

На его картонной блёкло-голубоватой обложке с наружной стороны, в верхнем левом углу, красивым почерком, чёрной и уже немного побуревшей от времени тушью наискосок было написано: «Другу и рыцарю от "Пиковой Дамы"». И стояла подпись: Лена Порошина.

* * *

Альбом этот – классе в десятом, наверное, – мне подарила моя знакомая,

с которой мы учились в одной школе и не то чтобы дружили, но… довольно часто вели долгие и в основном «литературные» беседы о прочитанных книгах.

Она училась не в нашем классе, потому что была младше меня, кажется, года на два, но читала, в отличие от меня, много и охотно (пытаясь пристрастить к этому и меня) и казалась мне уже тогда совсем взрослой, красивой, почти всегда задумчивой и немного грустной девушкой. У неё были длинные, спускающиеся ниже плеч, иссиня-чёрные волосы (несомненно, являющиеся её лучшим украшением) и тёмно-синие глаза. Волосы она иногда заплетала в одну или две тугие косы, но чаще даровала им свободу – спокойно ниспадать на её спину.

Рядом с ней я всегда, если мы бывали не одни, – например, на перемене, когда, разговаривая, стояли возле подоконника в длинном школьном коридоре, по которому носилось и гудело что-то невообразимое, – испытывал какую-то несвойственную мне неловкость.