Неизъяснимая прелесть первоисточника

Танцуй и танцуй себе в темную сторону своей души! Но как можно долго и вдохновенно возиться с дерьмом?

Тот, кто недостаточно насладился этой прелестной метафизикой, через несколько строк может поразмыслить над ответом на вопрос, прямой и строгий, как плакат: «А ты вступил в РККА?»

Сколько можно нагрести в себе экскрементов?

Стоит отметить, что в данном интересном очерке проблемы канализации отнюдь не рассматриваются. В нем рассказывается об интервью, взятом автором у известнейшего петербургского режиссера.

Чтобы не создалось впечатление о некоторой узости лексической базы журналистки, приведем фрагмент, свидетельствующий о ее уважительном отношении к герою очерка.

Вот он сидит передо мной, человек, который должен был быть заклеймен еще в начале 70-х. Но не был. Как-то протискивался бочком, ни разу не замаравшись. Я это выяснила – не было.

Этот не содержащий ни метафизики, ни экскрементов отрывок заметно выигрывает в сравнении с предыдущими. И даже четырехкратное использование глагола «быть» почти не снижает качество текста.

Языковое богатство другой литературной дамы читательница характеризует следующим образом:

В романе… своим читателям и почитателям с обезоруживающим прямодушием писательница заявляет: «Чтобы вы сдохли все, дорогие мои читатели, поклонники моего таланта». Согласитесь, что это беспрецедентное и единственное в своем роде признание в истории мировой литературы.

Можно только подивиться авторской осведомленности и изобретательности в подборе эпиграфов к каждой главе повести.

Воспроизведу полностью один из них: «Глаз развращается, ухо позорится, – и вообще нет слов для этой непристойности» (Иоанн Златоуст). Эта мысль кажется особенно справедливой и мудрой, когда знакомишься с отдельными местами повести, щедро сдобренными ненормативной лексикой: «Пидор гнойный! Забудь свои вонючие мечты! А насчет квартиры – отсосешь у дохлого бедуина! Не бросай трубку, сука, я еще не все сказала!». Эту страстную речь, адресованную собственному отцу, произносит директор консерваториона (так называются в Израиле музыкальные школы), в ведении которых находится семнадцать педагогов и двести пятьдесят учеников.

Иногда в том же ключе действует и сам автор, предлагая, например, читателям весьма своеобразную расшифровку некоторых ивритских слов. Вот какой ассоциативный ряд возникает у писательницы в связи со словом «МАТНАС»: «МАТ-НАС. Такой вот матрас с поносом, носок с атасом, матом он нас послал».