Смеющийся хрусталь небосвода

Иван Феликсович, не успев даже присесть за время приема (зато очередь не задержит), молча подцепил конверт за надломленный уголок, и тот исчез во внутреннем кармане куртки. Не попрощавшись с врачом, он поспешил поскорее выбраться из кабинета. Уже закрывая дверь, ему показалось, что он услышал брошенное вдогонку: «Странные непонятные люди», приправленное крепкой непечатной фразой. Мама с девочкой все так же с одинаковым выражением внешнего спокойствия сидели, ожидая своей очереди. Когда он проходил мимо, женщина ободряюще кивнула ему, но он опустил глаза, будто разглядывая на полу необычайно интересную арабеску.

Он пролетел, не останавливаясь, длинный коридор, проскочил фойе, выскочил на улицу. Приступ утренней тошноты гнал выгнал его наружу. Только во дворе больницы, рядом с памятником, Иван Феликсович, наконец, остановился, жадно глотая прохладу пепельной дымки бесцветного дня. Он всматривался в бронзовый массив, копию того, чьи труды вселяли надежду и ее же разрушали, если было слишком поздно.

«За справкой пришел, и чья же глава закончится быстрее? Ей бы еще жить, ребенок совсем. А мать меня пожалела, – мысли разбежались как тараканы ночью на грязной кухне, когда неожиданно включили свет. – Кто виноват? Наверное, денег на свечки в церкви извела, а волос на голове дочери не прибавилось. Какой надеждой живут? На лечение, поди, всем миром собирали, а там только бумаг прибавляется. Ты, что ли поможешь, бронзовый истукан? А, впрочем, что это я? Меня-то кто спросит? И смотрит на меня, будто я за блажью пришел, а в душу мне не заглянул. Нет таких лекарей, все сами!».

– Закурить не найдется, болезный? – Иван Феликсович вздрогнул от неожиданности и обернулся на просьбу.

Голос с визгливыми нотками скрипучего колеса принадлежал высохшему старичку лет шестидесяти пяти лет в засаленном больничном халате. На лысом черепе болталась единственная, прозрачная как корейская лапша, прядь жидких волос.

Из пожелтевшего, похожего на клюв попугая носа, капало как из испорченного крана в ванной.

– Не курю, – скупо ответил Иван Феликсович и зачем-то уточнил, – Давно уже. Двенадцать лет.

– Думаешь, нам теперь не всё равно? – дед озорно подмигнул, но это больше напоминало ухмылку. Потом послышался скрежет, должный означать смех, но злой кашель уничтожил эту затею в районе бронхов, проявившись на синих губах сгустками зеленоватой слизи.