Смеющийся хрусталь небосвода

Какая все-таки многопудовая тайна скрывалась за милой, еще детской гримасой, и которой не было возможности с кем-либо поделиться. Иван Феликсович, наконец, понял, откуда взялся в несформировавшейся в полной мере девочке несвоевременный опыт. Осознал он и причину, вынудившую Соню покинуть родной Петрозаводск. Побег стал для нее единственной возможностью погрузить в забвение прежние воспоминания, прежнюю и не по годам взрослую жизнь, начавшуюся с ледяной, похожей на раннюю зиму, осени. Жесткий, зрелый тон девушки, поразивший Ивана Феликсовича, подчеркнул, что она ненавидеть она умеет не меньше, чем любить.

И эти запахи откровенных первобытных эмоций только сильнее заставляли вдыхать аромат лежащего перед ним колючего, но прекрасного в неприкрытой наготе цветка. Изучающие пальцы Ивана Феликсовича легко скользили вдоль линии волнующего тела, спотыкаясь и проваливаясь лишь в районе перехода плеча к длинной шее.

Девушка успокоилась, подложила под голову ладонь Ивана Феликсовича, умиротворенно затихла.

За почерневшими стеклами, облаченными в деревянные, покрытые бежевым лаком рамы, медленно падало за горизонт тыквенное северное солнце. Площадь наполнялась изумрудным светом включившихся фонарей, который отвоевывал у лениво, но неизбежно надвигающегося вечера все больше пространства, проникал в самые укромные места, вылизывал сиреневые тени, превращая их в ничто.

– Однажды я уеду в какую-нибудь глухую местность, где дома на таком расстоянии друг от друга, что соседи даже не знакомы, – задумчиво произнесла Соня.

Она стояла перед окном кухни, опершись локтями о подоконник и наблюдая непрерывный поток движущихся по кольцу площади машин.

Иван Феликсович подошел к ней и обнял гибкий девичий стан, прижавшись сзади и зарывшись лицом в благоухающий плющ длинных волос.

– А я типичный представитель городской фауны. Не могу без шума и суеты большого города, да и к удобствам привык, – старость, наверное, пришла. Но, надеюсь, ты будешь навещать меня иногда с лукошком лесной земляники, аромат которой ты источаешь, – он шутливо потерся своей щекой о ее, словно кот, проявляющий высшую степень доверия своему хозяину.

Он вновь ощутил бархат девичьих губ на своих, бешеной волной накатил новый прилив возбуждения, приправленный зеленовато-красными огоньками за окном. Руки уже привычно расстегнули, скинули на пол мешавшую одежду, и целый мир сузился до размеров двух маленьких фигурок на фоне ярко горящего белым бельмом ока девятиэтажного дома.