Ангел войны

Как мелькает! как мельком! как мел

синевы нутряной не скрывает,

если яркое солнце и ясно увидеть успел —

чем кончается боль роевая!

Как я давно превращен, как надолго я вдавлен

точкой невидимой в тонкослоистую почву,

где и любовь неземная питается давним —

дафниями сухими да мотылем непорочным!

Рисовали бы царствие рыб

либо цельный брикет океана,

или только детей, синеватых и ломких на сгиб,

или водоросли, аэродромы и аэропланы…

Нет! не судьба, не аквариум – нечто напротив!

Автопортреты меня окружают, как точку зиянья.

Стол пробуравлен. В отверстие воздух выходит.

Все нарастающий свист. Разбеганье созвездий. Сиянье.

    12 апреля 1975

Тринадцать строк

Как забитый ребенок и хищный подросток,

как теряющий разум старик,

ты построена, родина сна и господства,

и развитье твое по законам сиротства,

от страданья к насилию – миг,

не длиннее, чем срок человеческой жизни…

Накопленье обид родовых.

Столько яду в тяжелом твоем организме,

что без горечи точно отвык

даже слышать, не то чтобы думать о чем-то,

кроме нескольких горечью схваченных книг,

где ломается обруч, земля твоего горизонта,

как Паскалев тростник!

    Январь 1976

Запись видения

(фрагмент баллады)

Полигоны отчаянья и озарения,

полуграмотные правдоискатели

(палец на тексте),

встретимся – обязательно

в эвакуации, в море гражданского населения,

два свидетеля бедствий.

Я не бредил.

Я в полноте сознанья своего

сначала не увидел,

но ощутил: четыре дня пути

и голода чужое существо.

Шоссе – в направлении Пскова.

У обочины, возле дренажной канавы,

я вижу отчетливо нас:

капли эвакопотока людского,

капли пота на лбу, или брызги великой державы,

мы – свидетели бегства,

и смертные наши тела

меньше наших расширенных глаз.

Да, я знал его перед войною.

С вечной Библией и деревянной гримасой,

с проповедью косноязычной

в ожиданьи Судного часа,

он казался нелепым и скучным.

Но столкнула судьба —

словно зренье вернулось двойное.

– Мы глаза, – он сказал, – не свои:

нами смотрит любовь на страданье земное…

Я сидел на грязной земле.

Я шептал – не ему – «смотри».

ЭТО медленно двигалось:

люди, машины, тележки.

Город пенсионеров и служащих

вытекал без единого слова,

с молчанием жертвенной пешки.

Длинный гул на Востоке.

Шоссе в направлении Пскова,

а у самого горизонта,

над лесом, – крест и крыло.