Ольма. Стать живым

Упан, сердито сопя, затолкнул перловицу ему в рот и снова рявкнул:

– Глотай, кому говорю!

От громкого окрика Ольма вздрогнул, гулко сглотнул и ошарашенно захлопал глазами, когда гладкий большой комок скользнул в нутро и разлился там приятным обволакивающим теплом.

Помолчали. Потом Упан, как бы невзначай спросил:

– Чуешь чего?

– А? Что? – очнулся Ольма, будто вынырнул из теплого молока.

– Я спрашиваю, чуешь чего?

– Где?

– Внутрях…

– Вроде, ничего не чую, внутрях-то. А снаружи чую! Глянь, какая красота! Небушко расписано узорочьем, звездочки-гвоздики!… Нет! Звездочки, как цветочки на лугу, а по лугу легкий ветерок волну гонит, то малиновую, то багряную, то муравчатую, то бисную, а то и вощаную – разноцветье… А еще будто пятки кто-то щекочет, мураши бегают будто… Да откуда они взялись-то, муравейник чтоль?! – приподнял голову от земли и слабо дернул ногой Ольма.

– Смотри-ка, а шишимора не соврала, – протянул Упан. И вдруг вспрыгнул и заскакал по прибрежному песку вокруг Ольмы, заскакал, приплясывая, да припевая:

– Ай, люли-люли-люли, у Ольмы ноги выросли! Хвост-то ящеров отпал, да и к навью убежал!

Вдруг резко остановился и рявкнул с подрыкиванием:

– Будешь жррррать их каждую седьмицу, понял?! И не отверррртишься! – сверкнул алым угольком глаз из под лохматой челки.

А волглая ночная темень уже отступала, сменяясь розовеющими предрассветными сумерками. Над речной гладью парил сизый туман, колыхаясь и медленно истаивая, устремляясь к веткам деревьев, что полоскали листья в водах реки, а затем выше и выше к светлеющему небу.

– И чего разлегся? – Поинтересовался Упан. – Столько дел еще впереди!

– Поползли спать, что-то зад у меня замерз.

– Йэх! Вылечил на свою голову, теперь зад у него мерзнуть стал! Раньше валандался в воде, пока не надоест! А теперь зад замерз! Больше ничего не замерзло? Бубенцы-то на месте? А чижика твово искать не придется часом? Не сваришь с тобой каши!

– А я и не умею кашу-то варить, мамка вкусно варит, – лениво ответил Ольма и пополз в сторону шалаша, отталкиваясь теперь не только руками от земли, но и вяло подрыгивая ногами, неумело, неловко, постоянно теряя опору, но пошевеливал больными ногами.

– А ты чего ногами-то раздрыгался?

– Я? Хорош заливать! Болтаются хвостом, пока ползаю, да и только.