Ольга

Друзья еще немного поговорили о деле, затем, смеясь и перебивая друг друга, стали вспоминать детство, юношеские годы, которые теперь, через призму времени, казались им самыми прекрасными годами в их жизни. Под конец то ли от воспоминаний, то ли от слишком большого количества выпитой водки Ганс совсем расчувствовался и заплакал, как маленький ребенок, размазывая рукой по лицу соленые слезы.

Наклонившись к Генриху, он неожиданно признался:

– Я боюсь, Генрих, боюсь… – воровато оглядевшись по сторонам, Ганс тихим шепотом продолжил: – Мне все время кажется, что еще немного, и меня арестуют.

Ты спрашивал, мучает ли меня совесть. Нет, Генрих, совесть меня не мучает, а вот страх… страх за собственную жизнь… он просто убивает меня. В Бразилии, в Сан-Пауло, у меня прекрасная вилла, много слуг, но еще больше личной охраны, на содержание которой я не жалею денег. Однако я не чувствую себя в безопасности. По ночам плохо сплю, при малейшем шорохе вскакиваю с постели, а потом долго не могу уснуть. Разве это жизнь, скажи мне… Это больше смахивает на ад, – Ганс уронил голову на грудь и громко застонал.

Генрих удивленно пожал плечами, не зная, как отнестись к словам друга – всерьез или в шутку.

Затем он обнял его за плечи и, как мог, стал успокаивать:

– Ганс, прошу тебя, перестань. У тебя разыгралось воображение. Ты все это придумал.

– Нет, Генрих, это правда, – Ганс поднял голову и с силой ударил кулаком по столу. – Но я не дамся им живым, я буду отстреливаться.

Ганс от волнения не мог больше говорить. Последние слова он произнес с дрожью в голосе, видимо, душившей его.

– Ганс, замолчи, – Генрих наступил другу на ногу, пытаясь его утихомирить. – На нас уже обращают внимание.

И действительно – два молодых парня, сидевших напротив, время от времени бросали на них косые взгляды, а официант даже подошел к их столику и спросил, все ли у них в порядке.

– Не беспокойтесь, – поспешно ответил Генрих. – Мой друг немного перебрал, но мы сейчас уходим.

Ганс, вставай… мы уходим.

Но Ганс не на шутку разошелся. Он стал корчить пьяные рожи, изображая, как будет отстреливаться, если за ним придут люди из госбезопасности.

– Ганс, ты что, совсем сдурел? – зло прошептал Генрих и, схватив друга за шиворот, потащил к выходу.

Ганс упирался ногами, выкрикивал бессвязные слова и фразы, истерически хохотал и брызгал слюной во все стороны. Никогда в жизни Генрих не видел друга таким пьяным и жалким.