Если не сегодня, то завтра

Удаляющееся шарканье. Меня начало тошнить. Не из-за травмы, не от боли, а от внезапной заботы. Она была чужда Ему. Никогда мне не удавалось вымолить у Него ни ласки, ни любви, а сейчас Он резко стал играть роль человека, которым никогда не был. Тошнота подступила к горлу.

Он пришел. Помог мне приподняться, поднес стакан к моим губам и наклонил. Вода была холодной настолько, что обожгла рот. Я чувствовал, как желанная прохлада растекается по всему телу. Боль и тошнота отступили, но лишь ненадолго. После Он уложил меня обратно, придвинул стул к кровати и сел на него.

– Я не хотел делать этого, – начал раскаиваться Он. – Я и сам не знаю, как это произошло. Ты понимаешь, я бы никогда не ударил тебя.

Слова врезались в голову с невообразимой болью.

Ударил меня.

Тогда я еще не особо понимал, что произошло, но стоило мне немного прийти в себя, как я все осознал. Это осознание ощущалось как озарение, нежели что-то другое. Озарение, которое не всем дано понять. Оно протекло по всему телу и вернулось.

Я наконец понял, что Этот Человек не любит меня, что я одинок. Единственный близкий мне человек ударил меня. Когда ты любишь человека, то не будешь его бить, а Он ударил. Когда ты любишь человека, то не будешь убегать и оставлять своего сына на произвол судьбы, а мама бросила. Испытывал ли я злость или ненависть? Внутри ощущалось абсолютное ничто. Я был опустошен до дна, сил для борьбы просто не оставалось. Хотелось плакать, кричать и бить стены, но мое лицо осталось безучастным.

– Ну, что же ты молчишь? – подначивал меня Он.

 – Скажи хоть что-нибудь. Этого действительно больше не повториться. Да, я был дураком, но теперь я все осознал…

Он говорил о пустоте в пустоту. Осознал Он. Да ничего Он не осознал. Его внезапный приступ заботы и раскаяния вызван лишь страхом. Если бы я пришел на следующий день в школу в таком виде, то учителя бы сразу заподозрили что-то неладное. Начались бы вопросы, за вопросами последовали разборки и т.д. Вот что Он действительно осознавал.

– Мальчик мой.

 – Он положил тяжелую руку мне на голову. От внезапной волны отвращения я сразу же вздрогнул, отчего Он поспешно убрал руку. – Ну не сможешь же ты вечно дуться на меня. Прости же меня наконец.

Мерзость.

Все это время я смотрел на потолок. Он был жалким и унылым, как человек, который сидел напротив моей кровати. Паутина, поселившаяся в углах, треснувшая краска, покрывавшая всю поверхность. Хорошо, что сейчас темно, не видно его настоящего жалкого вида.