Дела семейные. Рассказы

Лешка с Катей, молча, собирали нужные документы и в словесных перепалках участия не принимали. На вопрос Олега, что они думают по этому поводу позиции родственников, отвечали уклончиво: «Каждый сам должен определиться, чтобы потом не искать виноватых. Лично мы едем при любых раскладах».

Дед метался. Его сердце разрывалось на части. Уезжать без среднего очень не хотелось, но на него асфальтовым катком давили старший и младший.

Васька с Маринкой продолжали уламывать Людмилу. Та не сдавалась.

Смотрела на них свысока и цитировала Есенина:

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

дайте родину мою!

Даже если б «фашисты» Майеры стали жечь ее каленым железом, Людка выдержала бы любые пытки, но родину не предала.

Воскресные посиделки под яблонями прекратились после того, как Людмила назвала родичей бандой отщепенцев, готовой бежать в Германию и лизать задницы тамошних буржуев.

Олег, как водится, молчал, сопя в две дырки. Тут-то Петр Карлович определился окончательно:

– Все, детки, уезжаем к нашим «фашистам». С коммунистами нам явно не по пути. Мало того, что страну разворовали, так еще и народ зазомбировали. Дальше будет только хуже.

Людка кипела, как разогретый самовар:

– А чему плохому учат нас коммунисты? Место старшим в транспорте уступать? Помогать бедным? За мир бороться? Дружно жить в интернациональной семье народов?

Дед только хмыкнул и ушел курить на завалинку.

Коммунистов он не любил. Да и за что ему было их любить? За детство и юность свои загубленные? За отца без вести сгинувшего? За страдания матери, потерявшей здоровье в трудармии?

Молодняк, конечно, этого времени не помнит. И слава богу! А Петру Майеру память пока не отшибло. Хоть и было ему в сорок первом, всего шесть лет, а цепкая детская память навсегда запечатлела седьмое сентября, день, когда жителей поволжского немецкого села Виземиллендер, всех, от мала до велика, выселяли в никуда.

Дали сутки на сборы и – прочь от нажитого, из уютно обустроенного дома с садом и огородом – в Сибирь с двумя узлами в руках.

Визжали в клети некормленые свиньи, возбужденно кудахтали куры. Село стонало и выло. В теплом сентябрьском воздухе висели проклятья. Впряженные в повозки клячи везли на станцию нехитрый скарб переселенцев, понуро тянувшихся следом.