Мастер Гамбс. Рассказы и фельетоны

Я выпила винa, чтобы не cтошнило от этой здоровенной фигуры-дуры с пшеничными усами на круглой физиономии, которaя своим родным детям не моглa дать ничего, кроме разведённого в лесу костерка.

Появилась мама. Мы пили чай у неё на кухне, и она втихаря сунула мне двести долларов, а её муж, бывший не в курсе, зачем мы приехали, так как знать это ему было не положено во избежание семейных сцен, смотрел на Иванова, как на божество, снизошедшее до такой «противной бабы», как я. Он спустился проводить нас, стал охать и ахать, какой замечательный у нас папик, и зазывать Иванова приезжать в гости почаще.

Смешно и противно было смотреть на эту сцену, я улыбалась, как дура, горя желанием поскорее оставить позади чужого дедушку, который приходился мужем нашей бабушке.

С братом я встретилась на обратном пути, перехватив у него еще сто долларей. Таким образом, в пересчёте на совейские рубли у нас оказалась ровно тысяча, которой должно было хватить если не на всё лето, то, по крайней мере, на большую его часть, поскольку в деревне, куда мы ехали, продавались копеечное молоко и картошка, за грибами я ходила с превеликим удовольствием, а ягоды местные крестьяне предлагали вёдрами за смешные деньги.

Отъезд был намечен на раннее утро на послезавтра, поэтому Иванов приехал к нам накануне заполночь и тут же начал ко мне приставать с нежностями, так как дети уже спали. Он что-то лепетал и пытался сжать меня в объятиях своими круглыми мохнатыми ручками.

– Я тебя люблю, – послышалось из-под усов. Глазки Иванова бегали, он сопел, тесня меня в сторону разобранного дивана.

– Как это ты меня любишь? – недоумённо спросила я, брезгливо думая, что он только что вылез из другой постели, которая находилась на противоположном конце Москвы.

– Не так, как раньше, а совсем по-другому, – пытался улестить меня Иванов, не уточняя качества своей любви в наложении на купленный мною бензин…

В четыре часа утра мы двинулись на Валдай.

Иванов был недоволен и потому угрюм, Катя капризничала, мoл, oнa хочет остаться в Москве на всё лето, поскольку ей «уже двенадцать лет и она вполне самостоятельная девушка». Иванов поддакивал ей и говорил, что он абсолютно доверяет дочери, чем вызывал Катино неподдельное обожание, почти катарсис, в котором тонули мои доводы, что остаться одной в трёхкомнатной квартире в центре Москвы, значит подвергнуться многочисленным опасностям.