Лента Мёбиуса. Социальная драма

Цадику это уже прискучило, он захотел спать, высвободил её, бледную, едва потеплевшую в его сильных руках. Цадик уже думал о Мари, об этой эбонитовой совершенно иной жгучей красоте, от которой возгораешься сразу, пропитываешься электричеством даже на расстоянии, к которой страшно прикоснуться.

Лора неспешно оделась, и потом не хотела так уходить, позвала его с собой покурить, было около четырёх часов утра, и Цадик, все же расстроенный собой, отказался, выпроводил её.

И только лёг, через минуту услышал стук с дверь.

– О, черт, Лора!

Он встал и открыл дверь.

– Моя зажигалка!

Цадик вернулся к холодильнику, взял зажигалку и передал ей. Лора хлопнула его по загорелой бронзовой груди взбешено теперь ладонью:

– Вот и гордись собой, – ушла.

что нам мешает жить

Цадик не хотел теперь всего помнить и понимать, жизнь была совершенно иной, вернее, она была именно той, которая нечто совершенно иное, и на отдыхе что-то терялось, терялась канва повседневности, и приходилось себе выдумывать новую жизнь!

Вот Цадик этим и занимался, он вставал и шёл на море, без мыслей и размышлений.

Ведь он так этого желал, он желал моря, и каждый раз море оправдывало его ожидания, потому как оно будто забирало все ненужное, все старое и отжившее, отжившие чувства, отсохшую кожу, отсыревшее нутро! Море обновляло каждый раз, и Цадик осознал вдруг, – «можно все забыть, гнёт не свершившегося, не состоявшегося, планы и иллюзии, можно все забыть!»

И более того, это забывание такое сладостное, такое приятное и легкое! «Можно изжить память», – теперь думал Цадик, – «ведь человек намеренно мнит и помнит о том, что ему безразлично давно! Человек зачем-то упорно мнит и помнит, прокручивает эту память как белье в стиральной машине, будто она ему придаёт какой-то особенный вес, будто она как-то способна его защитить, только от кого? Выходит, человек защищается от самого себя большую часть жизни, от того, чего по большому счету не существует, и боится последствий этой войны за себя, который ускользает куда-то, оставляя память ни с чем в итоге!»

И Цадик решил этим не заниматься хотя бы здесь на море! Но даже это было непросто.

Цадик взял пару книг, но притронулся только к Лескову. Он пробовал читать роман «На ножах», где Ничепоренко, заезжий иностранец, со странной фамилией; Цадика радовал Лесков, у которого иностранцы превращались в русских, русские трогали своей матёрой деревенщиной, и все это не понять, к чему, и все это «другая Чеховщина».