В прошлой жизни я была мужчиной

Алёна ему понравилась: в ней не было ничего модельного, вполне себе девушка и, кажется, милая (он вспомнил трогательные ямочки на её щеках).

Теперь, сидя в её стерильной кухне, он слушал её вдохновенное щебетание о фитнесе и вдруг ощутил зверский голод. Он не мог уже думать ни о чём, кроме тарелки горячего борща со сметаной и куском говядины на косточке. Выручил загудевший в кармане телефон. Это звонил Севка, просил подменить его на час-другой на маршруте. Вадик извинился и ушёл, с трудом скрывая облегчение. Сбегая по лестнице, подумал: ну чего ж я такой невезучий!.

.

…Сеанс закончился одновременно с тортом. Алёна вздохнула, отложила вилку и, взяв двумя руками десертную тарелочку из праздничного сервиза, тщательно вылизала крошки и остатки глазури. Всё равно он больше не придёт! Вот и вся любовь.

Откуда растут ноги?

Правильно: оттуда, откуда вы подумали! Не станем называть табуированное слово во избежание… Но об этом чуть позже.

Наше отношение к фактам чаще бывает эмоциональным, чем рациональным: мы выражаем свой восторг или негодование, но редко идём дальше этого, задумываясь о причинах.

Если кто-то фокусируется на том, что у Вас руки из задницы, постарайтесь перефокусировать его на своих плечах. Зачем? Клапан приоткрылся, пар вышел, давление в системе стабилизировалось.

Эта реакция прямо пропорциональна темпераменту и обратно пропорциональна компетентности: чем глубже погружаешься в тему, тем меньше штормит. Погружение в материал сравнимо с погружением в батискафе на дно океана, то есть может сопровождаться паникой и клаустрофобией.

Поэтому мы чаще всего довольствуемся волнением на поверхности: здесь хоть и болтает, но, по крайней мере, среда знакомая…

Взять хотя бы филиппики о падении качества речи, о деградации языка и пр. Можно сколько угодно потрясать кулаками, но мы никуда не денемся от того факта, что наша речь отражает действительность и, соответственно, приспосабливается к ней. Речь, не язык – он-то как раз система устойчивая: сколько было копий сломано в XIX веке о засилии галлицизмов, а где они теперь? – закрепились в словарях считанные единицы! Иными словами, речь предполагает, а язык располагает.

Раньше мне казалось, что феномен сетевого жаргона (так называемого «олбанского языка») произрастает из общего снижения грамотности в девяностые годы прошлого века, помноженного на доступность сетевого общения. Все эти корявые словечки, думала я, не что иное как способ скрыть банальную двойку (ну, тройку!) по русскому.