Запах анисовых яблок

И тебя уже того, наивного солдатика, давно нет. Я бы каждые новые пять лет давал человеку новое имя.

– Как же вас теперь называть?

– Отелло.

– Но Отелло ошибался…

– А я нет.

– Ты точно уверен, что она…

– Абсолютно… И давай не будем… Знаешь, как больно! Тебе бы, конечно, писаке, подробности выпотрошить, в душу влезть и ценный совет дать, чтобы потом себя человеком чувствовать, чтоб и друга спасти и описать всё это художественно. Не получится, дружище, я тебе сочувствую, но всё решено, и обжалованию это решение ни в каких инстанциях не подлежит.

Вот она, самая высшая инстанция. – Земеля постучал кулаком себя по груди. – Выше не бывает.

– Отелло?–?это, конечно, да… – пожимаю я плечами.?– Трагичная личность. Но ты на эту роль мелковат. Прости, Земеля, раньше ты был поосновательнее, потяжелее, что ли, а теперь мухач какой-то тонкорукий… И пьёшь…

– А ты?–?нет?

– Я же не претендую на шекспировские роли. А у тебя вон руки на балалайке наяривают. Промахнёшься с такой трясучкой, и снайперская винтовка не поможет.

– Весело тебе…

– Грустно. Все враги мои процветают, а друзья деградируют.

– Эгоист! Надо же и тут прежде всего о собственной персоне думать!

– Кто эгоист, так это, милый мой, хрестоматийно слепой и дикий ревнивец Отелло.

– Понятно.

– Не обижайся.

– Чего обижаться, допьём… – Земеля наполняет стакан бормотухой, которая в лучах проглянувшего сквозь дымку солнца вспыхивает рубиновым цветом. – А ты о Бороде слыхал?

– Исчез бесследно. Пропал.

– Это мы с тобой тут пропадаем.

 – Земеля закусывает с охотничьего ножа салом. – Пропадаем и прозябаем, а он который год в Цюрихе.

– В Цюрихе??–?не скрываю я своего удивления.

– Своими глазами видел. В журнале… Портрет в полный рост… Стоит в обнимку с прелестной кралей… И подпись под снимочком жирным шрифтом: такой-то и такая-то у своих работ на престижной выставке поп-арта.

– По Руси собирался босым пойти, храмы писать…

– А он совершенно не босой. И совершенно до блеска выбрит.

– Традицию, реализм проповедовал…

– Уму-разуму тебя, простодыру очарованного, учил.

Помню, помню…

– Сюрреалист, говоришь?

– Не будь таким наивным. От лукавого сюр его весь, продудело время на дуде?–?на тебе доморощенного Фукса, хватай подмалёванного Дали…

– Не замечал за ним этого.

– В рот смотрел, вот и не замечал. А он, а он… Классик гарнизонный, твою мать, Микеланджело кёнигсбергского полка! Никому верить нельзя. Французские духи, видите ли, себе купила.