Турецкая курилка

Кате нравились аккуратные линии и явно лёгкая подошва… Но спустя секунду ноготки царапали воздух, и Катя отходила от полки, словно утренний прилив. Не было у неё жилета и пиджака нужного цвета, она в принципе понятия не имела, какой цвет был бы уместен, за исключением комбинации из запомнившегося фото, и уж тем более не могла она судить, был ли ей к лицу этот преппи-стиль. Если Катя и страдала от чего-то в её стабильной, упорядоченной жизни, так это было полное непонимание собственного стиля.

«В мире, переполненном людьми, где, будто кильки в банке, плавают миллиарды однообразных, заурядных, невыразительных лиц…, – выводила Катя в бумажном дневнике, – в таком мире сущее проклятие не быть особенным». Ровные, почти печатные буквы отличницы красиво чернели на персиковой бумаге. У Кати было пять чёрных гелевых ручек со стержнем в пять десятых миллиметра, специально для дневника. Дневник, с золотым ребром и рисунком бабочки на обложке, она выбирала сама.

Он месяцами лежал в ящике за ненадобностью, вопиюще неуместный в их простенькой, по средствам обставленной квартире. Такими же неуместными были гирлянды, круглый год висевшие под потолком, и плед под медвежью шкуру. Катя постоянно чувствовала, что что-то было неправильно, чтобы было не так в её комнате и в её жизни, но никогда не открывала глаза достаточно широко, чтобы это увидеть.

– Вот эти попробуй, – Оксана протянула Кате лёгкие, едва ли утеплённые сапожки на шпильке.

 – Очень утончённые, как раз под тебя модель.

– Слушай, точно, – протянула Катя; сапожки появились будто из ниоткуда и были так же сказочно хороши. – Ты же сокровище, как ты это делаешь…

– Ага, глаз-алмаз, и вообще вся из золота… – Оксана по-доброму подмигнула, властным движением подозвала консультанта.

Это называлось лёгкой продажей. Парню-консультанту и рот открывать не нужно было. Оля и Оксана, заставив Катю продефилировать на шпильках от угла до угла бутика, моментально убедили её в её собственном изяществе и хрупкости.

Катя старалась не запнуться, ступая, как учили, с пятки на носок, и не хмуриться. Сапоги были впритык, замша лоснилась. Из зеркала медленно исчезала неуверенная, неказистая Катя, её не до конца исправленная сутулость. «Изящная девушка» – так называлось Катино новое отражение.

С возрастом обманываться сложнее, но в юности эта способность в самом расцвете.