Из ворон в страусы и обратно

– Кто?

– Вадим Валежанин.

– Этот селекционер–трупоед? Зачем он может приехать? На лица и тела посмотреть. Он числится «скаутом» в одном международном агентстве, вот и шустрит. Иногда мне кажется, он не прекращает оценивать девчонок даже в гробу.

– Почему?

– Потому что для него главное – найти очередную старлетку. Смотрит на нас через прицел объектива. Мы для него вообще не люди, а фактура. Инструменты для достижений, живые вешалки.

Нилка смотрела с недоверием:

– Правда, что ли?

– Голимая.

Хорошо это или плохо, Нилка понять не успела – дверь распахнулась, и в проеме показался мужской силуэт.

Девушки–модели ни единым вздохом не отреагировали на вошедшего, продолжали стаскивать с себя наряды, обнажая худосочные тела. В душном воздухе раздался одиночный мышиный писк – Нилка прикрылась только что снятым платьем.

– Спокойно, девочки,– попросил пленяющий баритон,– это всего лишь я.

Модели бросали на Нилку презрительные взгляды, и лишь Тамара снизошла до объяснения:

– В нашей среде не принято стесняться.

Покрутив головой, вошедший осмотрел помещение.

– А–а, вот, значит, как? Кто тут у нас такой пугливый?

Сжавшись в комок и прижимая к груди платье, Нила следила широко распахнутыми глазами за приближающимся очаровательным шалопаем, которому на вид можно было дать лет тридцать.

В том болоте, где росла и училась Неонила, такие красавцы не водились в принципе. Такие красавцы на болотах не водятся – такие водятся в оранжереях.

Грива вьющихся каштановых волос, карие с поволокой глаза и темные, почти сливового оттенка губы – словом, колени у Нилки подогнулись, она плавно опустилась на скамью. Сердце остановилось, время остановилась, в довершение всего Нилка с ужасом поняла, что позорно вспотела. Деревня. Дура. А если это шанс устроиться модельером?

Собрав все душевные силы, Нилка посмотрела в глаза очаровательному шалопаю.

Лучше бы она этого не делала.

Карие глаза утянули на дно, на котором все отчетливей просматривались предыдущие жертвы: яркие, смуглые, раскованные – не чета Нилке.

Утопленницы манили новенькую и лукаво улыбались.

Кожа у Нилки покрылась мурашками, она встряхнула головой – химеры исчезли.

– Здравствуй, солнце мое,– мачо обнажил в улыбке ослепительной белизны зубы. Ну, еще бы… Театр начинается с вешалки, а мачо – с зубов.