Из ворон в страусы и обратно

Бабушка – святая душа – сделал вид, что не видит состояния внучки:

– Знаю я тебя, – погрозила она пальцем,– удрать хотела. Не выйдет. Пока не поешь – никуда не пущу.

– Ба!– Нилка приготовилась к затяжной позиционной войне.– Я есть не буду. Не хочу.

– Как это не буду? Как это не хочу? А кому я готовила?– это был последний аргумент. После этого бабушка обычно резко меняла стиль правления – либеральную демократию на военную хунту.

– Я не хочу есть! Ты меня раскормишь! Ты хочешь, чтобы я такой, как ты стала?

– Тебе до меня, как до Киева раком,– отрезала Катерина Мироновна.

– Марш за стол. И не надейся, что я, как твои родители, забуду тебя покормить. Борщ съешь – и за учебники.

– Ненавижу борщ! – с чувством произнесла Нила и передернула плечами.– Ненавижу есть!

– Ноги протянешь,– припугнула Катерина Мироновна, приобняв внучку.

– Не протяну! Мне нельзя поправляться,– пошла на хитрость Нила,– может, я хочу манекенщицей стать.

Морщинки на бабушкином лице разбежались:

– Поганка ты бледная, а не манекенщица.

Поганка, спирохета и альбинос – чего только не приходилось выслушивать Нилке из–за проклятого цвета кожи и волос.

– Не поганка, а блондинка. Что из этого?

– Тебя ни одна камера не увидит, ты в кадре не проявишься – вот что,– пообещала Катерина Мироновна.

– Ба!– простонала Нилка,– ну что ты ерунду городишь? Перекрашу волосы, и проявлюсь.

– Я тебе перекрашу,– нестрашно пригрозила Катерина Мироновна, – хочешь на мать быть похожей?

После этих слов Нила обычно надолго замыкалась в себе.

Маму она, конечно, любила, но… похожей быть решительно не желала.

Год назад Нила даже составила перечень причин, по которым она не хотела быть похожей на мать.

Во–первых, та неудачно вышла замуж – за алкоголика.

Поначалу, на заре совместной жизни, мать еще пыталась сопротивляться, но хватило ее ненадолго. Однажды махнула на все рукой, напилась вместе с суженым и оказалась примерной ученицей.

Быстро втянулась, стала настоящим собутыльником мужу, товарищем по партии, а также боксерской грушей.

На этом не остановилась, пошла дальше и обнаружила склонность к импровизации.

Здесь начиналось «во–вторых».

Бросив единственную дочь с невменяемым папашей, мать могла исчезнуть из дома на несколько суток. Возвращаясь, чувствовала себя виноватой, мучилась похмельем, рыдала и подлизывалась. Не гнушалась и клятвами – всем этим изобиловала жизнь Нилы в родительском доме.

Иногда Нилка думала, что она – суррогатное дитя.