Литературное наследие. Книга 4

И на недоуменный вопрос образованного европейца, откуда у вас такая литература, как вырвалась она из груди вашего народа? – слышали в ответ: «в авторе «Руслана и Людмилы», «Онегина» и «Капитанской дочки» – средоточие нашей культуры; Пушкиным у нас умнеет все, что способно умнеть». В сущности, это событие нетрудно было предвидеть. «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа», – сказал Гоголь. «И пророческое», – добавил Достоевский. В самом деле, Пушкин, русский опыт о человеке будущего, не находит, как выясняется, достаточных аналогий в мировой традиции, в то время как пушкинское слово, обладая исключительной центростремительной и осветляющей энергией, влечет читателя за собой как тайна, как яркая мечта о земном счастье.

И влечет не только в чудный мир поэзии, но и в реально-историческое будущее. Музыкальная волна его стихов, исполненная гармонии и тончайших контрастов – печали и радости, страсти и ума, глубины чувства и ясности выражения… – заставляет сверкать и переливаться сокровища всякой одаренной души, встретившейся с его искусством. Его эмоции и мысли, необычно соединяя личное с общечеловеческим, создают поразительное ощущение нужности и осмысленности жизни, создают иллюзию близкой цели. Благодаря Пушкину новая русская культура, превратившаяся в наши дни в широкий поток, разлилась на множество независимых рукавов, больших и малых, но пушкинский дух ощутим и осознается всюду. Идя вверх по течению, от устья к истоку, мы всюду непременно приходим к Пушкину, его замыслам, его миро-отношению.

Господин Барон!

Позвольте мне подвести итог всему, что случилось. Поведение вашего сына было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма. Я увидел, что минута настала, и воспользовался этим. Вы знаете остальное: я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что жена моя, удивленная такою трусостью и низостью, не могла удержаться от смеха; душевное движение, которое в ней, может быть, вызвала эта сильная и возвышенная страсть, погасло в самом спокойном презрении и в отвращении самом заслуженном.

Я принужден сознаться, Господин Барон, что ваша собственная роль была не особенно приличной. Вы, представитель коронованной главы, – вы отечески служили сводником вашему сыну.